Марина Леванте (m_levante) wrote,
Марина Леванте
m_levante

Category:

Господин Медалист

«Не надо бить рекорды секса...
Не бесконечна жизни даль.
Посадишь, сдуру, мышцу сердца,
И член повиснет, как медаль!»

Его исполинская фигура размеренным шагом перемещалась по улицам города, высокий рост позволял без труда нести вперёд огромный живот, обтянутый тёмной рубашкой,  распахнутая настежь  ширинка дорогих вельветовых брюк с успехом венчала сей образ  его уважаемой личности…

А, задрав голову, или сидя рядом с его мощью, виделось крупное лицо, больше расплывшееся от переедания и уже  немалых  лет, и  карие глаза, цвет которых тоже с трудом можно было разглядеть из-за пухлости недобритых щёк, мягко  спускающихся в жиденькую,  седенькую бородёнку, что прикрывала полностью  отсутствующую часть его большого туловища, ту самую,  так всё же недостающую ему   шею. Что значит, двойной тучный  подбородок компенсировал  отсутствие позвонков и дисков, что соединяли  черепную коробку с остальным его  костным скелетом.

Но в то же  время, если удавалось случайно  зайти  к   его персоне  со спины,  дабы не заглядывать ему   в глаза, в которых  всё равно ничего не читалось, ни правда, и ни  ложь, и ни то, что бывает между этими значениями,  то сходу упирался в красноречиво говорящий затылок,   что двумя толстыми, жирными складками,  по означенной причине лишнего веса, набранного с годами,  почти свисал  на  лопатки, и в который хотелось сходу   воткнуть  вилку с  ножом, отрезать кусочек посочнее и тут же, не разглядывая,  кинуть на шкварчащую маслом сковороду, чтобы зажарить любимый им деликатес,  называемый, мраморной говядиной.  А потом, насладиться вкусом готового продукта, чтобы понять, всю полноту этой натуры, что только что гордо и непритязательно из-за не застёгнутых до конца  брюк  вышагивала по мостовой, направляясь в лучший ресторан этого города, дабы откушать  заморские изыски, запивая лучшим итальянским вином,  или не дешёвым  кальвадосом…

Расположившись за столиком, накрытым  белоснежной, хрустящей до одурения скатертью,  со стоящими и разложенными заранее  в положенном   порядке приборами, вместив  в  него своё грузное тело и следом вытянув  во всю  свою немалую длину   ноги в мягких замшевых туфлях, почти под цвет его глаз,  так что с  другой стороны без труда, глядя на  бесцеремонно   выглядывающие  подошвы,  можно было узреть размер его огромной стопы, Алексей оглядел  ресторанное помещение…

Его взгляд скользил по соседним столикам и лицам, сидящим за ними, перемещался  дальше, не задерживаясь особо ни на ком,   он мало кем интересовался в этой жизни, акромя собственной  персоны, и посетители ресторана не были исключением. Блестящий натёртым узорчатым  паркетом зал, поражал своей свежестью и тишиной одновременно. Не  слышно было звона  хрустального стекла, журчания  наливаемых в бокалы  напитков, не видно было легко, словно в танце передвигающихся от посетителя к посетителю,  официантов, в надетых чёрных парах и  туго завязанных шёлковых бабочках,  казалось,  даже дуновение ветерка, производимое периодически взмахиваемами хрустящими белыми салфетками, что солидно  лежали у них на согнутых в локтях  руках, в момент затихало, казалось,  будто птица,  даже не  успев  вспорхнуть  с ветки, тут же  опускалась обратно, так и не раскрыв широко крылья. В общем,  вся эта обстановка, говорила  о дороговизне данного заведения,  не отдающего дешёвым шиком, где собиралась соответствующая  публика,  в карманах которой  не звенела предательски  мелочь, а портмоне раздувались от большого количества бесчисленных бумажных купюр и дорогих пластиковых карточек с золотым тиснением.

Зацепив взглядом молоденького официанта, который только что показался  в  дверях  служебного помещения, откуда коварно и слащаво доносился душок гурманства, говорящий о приготовляемых блюдах,  тёмные  лакированные  двери  которого не суетливо,  а размеренно  хлопали, открываясь  туда и обратно, и так же  важно с подносами  выходили, а не выскакивали, словно стрекозы,  служащие этого заведения, один вид которого,  не только изысканные кулинарные  ароматы, дурманили взгляд и нюх его   редких посетителей, Алексей подозвал молодого человека к себе.

 Изящно проскользив подошвами по лоснящемуся, натёртому до сверкающего  блеска,  полу,   как  по танцплощадке, виртуозно лавируя между столиками, сумев не задеть ни одну  из мраморных  бело - изумрудных  колонн, что украшали зал, официант, метко замеченный клиентом, готовым раскошелиться на всю катушку, замер у самого края стола, почти нависнув в застывшей позе какой-нибудь гипсовой скульптуры.
Казалось, что  от возникшего  в ожидании минутного  напряжения  тонко  заскрипела накрахмаленная скатерть цвета первого выпавшего снега…

И вот тут, посетитель, вспомнив, кем он является на самом деле, и  чтобы как-то разрядить обстановку создавшейся лёгкой неловкости,  приступил ни к выбору и  заказу блюд, а  к допросу с пристрастием…

- Ну-с, а скажите мне,  дружок,  пожалуйста, - изобразил голосом аристократа, или офицера белой армии  времён царской России, Алексей Петрович, который сидел в этот момент,   откинувшись на стуле, и пристально  рассматривал меню, ассортимент которого, он собственно, знал почти наизусть, будучи завсегдатаем  этого ресторана.

 - А что, мраморная говядина, всё поставляется на наши рынки, или как..? - И он,  тут же зачмокал полными губами, будто уже ощутил нежный кусочек белёсого в прожилках мрамора у себя во рту, что не крошился, а таял у него на языке, стекая тоненькой струйкой животного  сока по его  козлиной бородке.

Официант, изобразив  положенный  поклон, что смотрелось со стороны, будто  это  пингвин, на одиноком, дрейфующем в океане  айсберге обхаживает  самку в брачный период,  подтвердил  наличие  продукта  на территории данного  государства.
Но, будучи специалистом ни     только по части съестного, а и  профессионалом  по   выбиванию информации,  товарищ полковник местных спецслужб, продолжил начатый допрос, забрасывая  бедолагу -  пингвина вопросами, которые посыпались на того, как из рога изобилия на тему своего любимого блюда.

- Так, что, Олег, - обратился он к молодому  человеку по  имени, будучи уже знаком с ним  ранее.

  - Чьё мясо сегодня едим, аргентинского или австралийского бычка..? Что можете предложить вы такому гурману, как, я…? – блеснув нижней беззубостью,  поинтересовался полковник.

 Он-то,  как спец во всём, был в курсе, что из Штатов больше мясо на российский рынок не поступает,  даже не из-за  введённых   санкций, а в силу того, что в  мясных  продуктах американского производства обнаружен  был гормон роста…   Так называемый стероидный препарат, тренболон,  употребляемый спортсменами для увеличения своей  мышечной массы, а тут его использовали для быстрого набора веса и мышц  у  быков,  из которых и приготовляли потом мраморные стейки, типа  –  итальянского,  под названием -   «Фьорентина», что готовят из огромного среза поясничной части кьянины...   Это такая   знаменитая  порода  самых  высокорослых быков   на  нашей планете, кто не знает,  которых и раньше использовали в Италии, но только для того,  чтобы  на них пахать и  с их помощью тягать телеги с грузом,  а не для выращивания   для   приготовления из них  пищи. И, если честно,  эта порода вообще не склонна к мраморности. Но, тем не менее, их с успехом выдают за разрекламированную мраморную говядину,  как лучшее, что может быть на всём белом свете, готовя особым способом. И повару совершенно  бессмысленно даже  пытаться переубедить клиента, у которого уже есть прочный стереотип,сформированный рекламой,  что мраморное мясо – это самый лучший продукт, в чём-то обратном. Ему даже  легче и   чем-то удобнее  просто кинуть кусок мяса, нашпигованный стероидами,   на раскаленный гриль, прогреть с двух сторон, не важно, даже,  сколько раз его перевернуть, ароматизировать и отдать такому Алексею Петровичу, чётко  уверенному  в своей  правоте…

  Тем не менее, не смотря ни на что,  «алексеи петровичи» и иже с ними, так   сегодня и   заказывают в ресторанах всё то же, всё желая своим пафосом сразить наповал окружающих, плюя даже на то, как это смотрится, когда   взрослый мужик, эдакий  здоровый кабан,  заходит в ресторан и  просит подать ему ту самую  именитую деликатесную   вырезку, что на самом деле является самым  бестекстурным и нежным, и  самым  вялым,   с вкусовой точки зрения,  мясом, которое вообще-то,  и  жарить бессмысленно – потому что,  это  же просто настоящая  вата. Однако эти  мужчины, лезя напролом, упорно  заказывают «Филе-миньон» или «Шатобриан», возможно просто  не зная, что  15 лет назад  эти  блюда считались подходящими  исключительно для хрупких девушек.

Как и не знал,  видно,  товарищ полковник, что может его ожидать от такого  усиленного потребления любимой им мраморной говядины,  той, что напичкана была   стероидными препаратами, обеспечивающими на самом деле не   только рост мышечной массы  подрастающей скотине  и заодно  потребителю этого растолстевшего, как на пивных дрожжах,  бычка,  а следом,  лёгкую  прибыль  его производителю, но и кучу не лучших, нелицеприятных  недугов, которые уже наблюдались у Алексея Петровича, страдающего повышенным давлением, успевшим перенести  ни один гипертонический криз,  но,  тем не менее,  оставшегося  в живых,  для того, чтобы ещё больше налегать на своё любимое блюдо, без которого он просто не мыслил своего существования, будучи редкостным   гурманом…  Правда,   ко всему прочему,  этого   он, видно  тоже не знал,  его могла ждать  ещё большая неприятность, чем скачущее туда и обратно, но всё больше ввысь  давление, это   полная и необратимая импотенция…   А,  вот, как он   представлял     свою жизнь без половых связей и ухаживаний за женским полом,   это   очень и очень  не безынтересный вопрос, потому что был не молодой полковник дважды женат и столько же раз разведён и являлся отцом, аж,  четверых уже взрослых  детей, то есть, можно было смело сказать, что  «это дело», как говорится,  он  любил, чуть не больше зажаренного бычка.

Короче, поданный,   наконец, после проведённого следствия на  означенную тему,  откуда и почём,  ему стейк, выглядел, больше,  как романтический ужин на двоих, а то и на целую кампанию, его вряд ли можно было осилить  в единственном числе,  что ни чуть не смутило  приготовившего уже вилку с ножом  завсегдатая,  которые он сходу, истекая нетерпением,  с силой всадил в огромный кусок мраморной говядины,  и опять, уже  в натуре,  зачмокал своими полными губами, что сразу же залоснились от текущего по ним жира, чтобы следом объевшись или наевшись до отвала, как положено истинному  борову, отпасть от стола и постараться при этом удержать равновесие,   а  не свалиться замертво прямо под стол, принакрывшись  затем   белоснежной скатертью, напомнив холмик, на который родственники и друзья с заботой  сложили многочисленные пахучие венки с траурными ленточками и такими же надписями на них.

Но полковник Хлюдов вовсе не имел такой цели в жизни, как оказаться раньше времени на кладбищенской территории  в роли покойника, у него были иные задачи,  и он их ещё ни все воплотил в жизнь,  будучи человеком военным, и хоть и подневольным, но, всё же какие-то его желания могли исполниться, например, он мог  увеличить не количество звёздочек  на погонах, а оставаясь в том же полковничьем звании, повесить себе на китель защитного цвета как можно больше железных медалек, означающих весь его героизм, пройденный  на полях сражений и в условиях штабной жизни, за что и был он награждён в очередной раз, когда бережно положил на свою  пухлую ладонь в прожилках  значок  золотистого цвета и с гордостью зафиксировал этот момент на фотокамеру… А потом разослал всем своим друзьям-сослуживцам  и не только,  а и просто знакомым, которые даже не имели ни малейшего понятия обо  всей значимости его  ордена, но зато герой мог пополнить ни  только свою наградную коллекцию, но и получить дополнительный хвалебный  отзыв о своих заслугах,  чтобы потешить потом  свои амбиции на поле брани,  и  тоже  засунуть его, это пятое или десятое поздравление  в свою копилку, где он ревностно хранил все свои награды.

И это,  его,  такое отношение к своему почти хобби, собирательству  медалек и поздравительных открыток по поводу их получения имело под собой основание, ибо однажды   какая-то из его двух уже бывших  жён, выставляя его с чемоданами за порог дома, впопыхах, так спешила она расстаться с этим человеком-медалистом, для которого в жизни самым  важным  было, это его  награды, но  только не люди, что, забыла упаковать и его бесчисленные  ордена, которыми он  так дорожил, что не кинь  она ему пару брюк и его военных  фуфаек, вообще, не расстроился бы, а тут…  Потому Хлюдов и  был вынужден всё  начинать с нуля, оформляя по новой своё хобби   и складывать теперь  в копилку ещё и поздравления, чтобы  побыстрее пополнить свою утраченную коллекцию.

То, что ему приходилось при этом пыхтеть, выслушивая недоуменные вопросы от людей, не имеющих к его службе никакого отношения, но будучи не сильно вежливыми,  они не стремились тут же вручить цветы с пожеланиями успехов на этом поприще  имениннику торжества, а спрашивали, о чём это он, не смущало Алексея Петровича ни сколько, и он, даже не обескураженный  таким, казалось, непотребным,    отношением к нему и  его медалькам, писал  и слал сделанные многочисленные  фоточки всего лишь  одного  ордена, лежащего на его ладошке,  следующему претенденту на возможность спеть ему  хвалебную оду  во славу его подвигов и наград.

Не отправлял  он только эти фотографии своим бывшим жёнам и любовницам, всё памятуя не только тот случай с отобранными его  драгоценными реликвиями, но и  те обстоятельства,  при которых такое произошло, что не  было каким-то   новшеством в его жизни, а давно стало заурядным явлением, его наплевательское отношение к окружающим  и беззаветная  любовь  к самому себе, просто не было у него столько медалек, а то сценарий с их изъятием повторялся бы каждый раз, когда его выкидывали из своего жизненного пространства…

Вот и в этот раз, всё повторилось один в один, будто  разыгранный спектакль,  как по нотам, Хлюдов, не выдержав отсутствия внимания к своей особе, вернувшись с очередной войнушки, ибо по  другому такое было ни назвать,  время-то  было мирное, а воевать он не переставал, выполняя приказы командиров, которые его, взрослого,  здорового, в смысле внешне,  гиганта и здоровяка, добра молодца, не глядя на его года, а они уже переступили через пятидесятилетний рубеж,  ну, а на награды и глядеть не стоило, он ещё не успел восстановить их былое количество,  ими, этими медальками и позвенеть  - то не получалось пока что, посылали не молодого  солдата в звании полковника на разные боевые объекты, слабо напоминающие реальные военные действия, и вот, вернувшись с очередного такого  задания,  Хлюдов, оглянувшись вокруг, вдруг понял, что ему не с кем даже поделиться не только  опытом, но даже  своими наблюдениями о том,   откуда он  только что прибыл.

А,  так как,  такое уже бывало с ним, когда  его снова выпроваживали восвояси, уже даже не важно, с чемоданом или без, с орденами или тоже без них, и потому он не сильно удивился замеченному, это была просто историческая веха его жизни, в которой,  как и в мировой истории наблюдается цикличность. Но, как и пройденный урок всем человечеством  хором, не служит никому уроком, то есть опыт уже состоявшегося негатива, что вновь  становится сегодняшней реальностью мало кого смущает, так и Алексей Петрович ничему не учился… Ему просто нравилась его роль самовлюблённого эгоиста, он настолько  с ней не только сросся, но и  вжился в неё, что даже отказывался исполнять то же амплуа, но  в ином спектакле, оставаясь одним и тем же себялюбцем и при тех же случавшихся  с ним  обстоятельствах…  Даже  для разнообразия он не соглашался ни в коем случае, не боясь наскучить самому себе, отойти от привычного сценария…

Во всяком случае,   все свои  качества, манеры и прихваты он использовал с удивительным  упорством, а уже сюжет развивался настолько  в соответствии с его старыми привычками, что даже ему самому не казалось это  странным. Так что, когда он в очередной раз обиженно  сетовал кому-то, что вновь остался без крыши над головой, можно было спокойно не упоминать ничего и никого, кроме самого себя, потому что дальше всё и так  становилось понятным без каких-либо подробностей произошедшего…

А тот сюжет из ненаписанного ещё, но сыгранного спектакля выглядел  вот как…

Получив приказ от командира округа  явиться к месту прохождения службы, в виду намечающихся  каких-то новых боевых действий, случившихся  в очередной раз во внешней политике, проводимой правительством этого государства,  по которому уже в какой раз ударили экономическими санкциями, подвергнув  почти остракизму  весь простой люд этой страны, который, вообще-то к проступкам своих правителей ни раком,  ни боком… Но кого такое и когда волновало..? И потому Хлюдов, подхватив вещмешок,  не замедлил прибыть туда, куда приказали...

А потом уже и отбыть туда,  куда послали…

И, строча оттуда, сидя глубоко  в окопе,  под звук разрывающихся снарядов, несущегося рокота вражеских авианосцев, готовых в любой момент сбросить бомбу   точь-точь  в то самое место, где находился сейчас  герой, пишущий «письма с фронта», которые называл своими  будущими мемуарами, а на самом деле полковник удобно  расположившись в номере фешенебельного отеля, положив свои большие ступни в надетых  берцах на полированный низенький столик, попивая кофе из принесённой обслуживающим персоналом  чашки, и попыхивая почти трофейное сигарой, мечтал о том, как по возвращении он снова получит  свой наградной значок, собственно, об этом он и писал своей второй жене, со значением стуча толстыми пальцами по раздолбанной,  от таких усилий, клавиатуре,  а потом,  нажав на функцию «отправить», со вздохом и  пониманием выполненного ни долга, а дела,  тяжело отвалился на спинку кресла и громко захрапел почти на весь отель, потому что  его басистое уханье  и даже подёргивания мощного туловища, что каждый раз громко  стукалось о деревянный подлокотник,  слышали даже  прилетевшие воробьи, которые кучкой расположились  на подоконнике, что наклонно свисал из окна его гостиничного номера.

То, что отправленная депеша с текстом о том, что у него всё хорошо,  так и не дошла до адресата,  полковник не знал, он только чуть позже выяснил, что на войне, всё,  как на войне и просто в жизни, и  потому услуги вайфая временно были прекращены, но он-то  этот момент проспал, а  в силу постоянства своей натуры, когда всё уже наладилось и электронная  связь восстановилась, не счёл нужным ещё  раз сообщить благоверной, что всё у него всё же   не только хорошо, но и что он жив и здоров, потому как,  уезжая на поля сражений,  успел-таки предупредить, что всякое бывает…

 И поэтому,  летящий  в его седую   полковничью голову горшок с цветами, не был чем-то из разряда фантастики, но это только для того служаки-командира, что сидел рядом с женой живого и, как выяснилось, ещё и  невредимого полковника, держа её за руку и соболезнуя,  для которого такой не миротворческий  жест  оказался из области очевидного  и вероятного,  ибо, хоть похоронка и не пришла  на Хлюдова официальная, но  все уже знали, что он не просто  мёртв, а  погиб смертью храброго отважного воина, исполнившего свой долг перед Отечеством  в тот самый момент, когда вырубился не только интернет, но и полковник у компьютера, огласив своим громким храпом весь отель, в котором он в основном,  и воевал, пописывая  свои будущие мемуары, не оформленные ещё в книжку, как ему мечталось.

Что произошло дальше, уже и так ясно, и  без описания всех интимных  подробностей… После состоявшегося развода, старому служаке пришлось вспомнить о детях, цветах своей  жизни, потому что о  вещах личных,  а главное,  о медальках, он  мог забыть уже  навсегда,  ему их  не выдали, а с почётом вынесли к мусорному контейнеру и там же и похоронили под грудой мусора, не дав даже возможности и рта открыть  в своё оправдание, почему остался жив, а не помер.


***
 Два сына от первого брака и один от второго, являли для него конкуренцию, не потому что, тоже служили в армии, а потому что были ещё молоды, и рядом с отцом всегда находились в  более выигрышном положении, будучи ещё при волосах, подтянутые, а не с развалившимся брюхом над вечно расстёгнутой ширинкой, которая,  тем не менее, не добавляла веса  мужским достижениям  полковника. И потому, ему ничего не оставалось, как подсобраться и, наступив на свою гордость, отправиться на постой  к  19-ти летней  дочери, чьи достоинства упирались, слава богу, не в количество звёзд на погонах, а в грудь четвёртого размера, чем  особо сильно и гордился отец, будто это он сам и накачал её груди до таких объёмов, а остальное, из его же уст, звучало, как: « где-то там,  что-то  выиграла, на каких-то там соревнованиях…»  Это означало, что его дочура занималась тяжёлой атлетикой, но  высот  отца ей никогда  не достичь, и это и  было  главным и основным приоритетом при выборе временного места для проживания.

Вот с этого момента и начались мытарства старого служаки, вызванного из запаса, когда вновь правительству этой чудной  страны захотелось повоевать, забыв про состоявшееся   мирное время, похоронив память тех, кто погиб в глобальном мировом переделе, отправив в очередной военный поход своих солдат.  Хлюдов не явился исключением.  Но он по большей  части, будучи в полковничьем звании,  занимался хоз.  задачами, снабжая младший состав формой, несясь на всех парусах по заданию вышестоящего начальства через весь город  к складским помещениям, где его обязали одеть и обуть всех тех, кто будет принимать участие в боевых действиях. Потому что он,  Хлюдов  по обычаю  займётся следом «гуманитаркой», и  опять по приказу  будет перетряхивать мешки  уже с  иным  содержанием, а потом сетовать, на то, как наблюдал реальную гуманитарную катастрофу, которая означала, что в пятизвездочной гостинице, где он, привычно поселился, закончилась   корица к капучино...

- Экая,   трагедия...

Грустно,  с печалью в голосе мысленно,   про себя добавит  полковник, написав в сильно растрёпанных чувствах слово    «каппучино» с двумя  «п», или напротив, чтобы усилить всю случившуюся  с ним лично   трагедию, любимый напиток и без корицы… Тем временем,  кофе, ни кофе,  а  вояка   объехал  аж, целых  две области, решая  всё те же, свои вопросы, по пресловутому  гуманитарному  направлению…

«Обеспечили углем детские интернаты, завезли медоборудование и пленку вместо стекол в больницы, запускаем  патронный завод (тсссс...секрет)» - таинственно и по-школьнически докладывал он в очередном своём «письме с фронта», очередной своей жене, которая не захотела почему-то скрепить с ним  отношения официальными скрепами.

 «Но, может, оно  и к  лучшему», - всё пытался успокоить себя  пожилой  вояка, -  «…не отвезу к ней домой свои медальки и ордена, и она, в случае моей ещё одной   гибели, не сможет их выкинуть, как уже бывало и не раз…»

И потому, ничего не оставалось, как тяжело или,  наоборот,с облегчением,вздохнув, продолжить писать начатый отчёт по хозяйственной  части:

« Обеспечили больницы рентгеновской пленкой, не было вообще… Потихоньку отстроил все связи с местным руководством…»

Потом,  он, этот воензавхоз,  конечно же,  доложил, потому что это было  особенно  важным для него  лично,  что, не смотря на военные действия, всё  функционирует,   рестораны работают,  трамваи и троллейбусы ходят, «а  утром даже бывают... пробки!»  – с радостью в голосе добавил   Хлюдов, ещё раз сверил написанное с видами за окном, потому что в этот момент он  сидел в том самом ресторане, о котором только что упомянул, склонившись  над тарелкой с супом, принесённой официантом,  и пыхтя привычно  сигарой, а  рядом стоял его старенький  компьютер, грозящий   в любой  момент зависнуть или вовсе вывести товарища  полковника  из виртуального пространства, что чревато было для него   ещё одними жестоко  попорченными отношениями, и потому он старался, изо всех сил, успеть всё написать  и всё отправить, ведь возвращаться на ночлег к дочери, хоть и  с грудью  четвёртого размера, ему не очень-то  хотелось.

Так что он снова  продолжил, добросовестно  доложив о том, что где-то  до сих пор трудно со светом, нет воды, и не работает ни одно предприятие...  И потому,   гламурные вполне себе нохчи в дорогих комках и автоматах с обвесом тысяч на пять,  зеленых - естественно, на штатных черных лендкрузерах - живут в одном с ним  отеле, откуда он и  строчит  свои «письма с фронта»  и   оттуда же они   каждое утро ездят воевать…  Но ведь  по-настоящему, он, Хлюдов,  обеспокоен   был только   тем,  что  на блокпостах  две трети солдат  со свистящим кашлем, что значит, «привет, пневмония».  А  командующий лично, это он, командующий,  вынужден распределять комплекты зимней формы по подразделениям...

 Хотя, конечно,  случались  и положительные стороны во всех этих военных перипетиях,  которые   преданный  муж подробно обрисовал  верной  своей,  ну и что, что не официальной,  жене, такими  словами:  «Места     очень  красивые. Фазаны – вкусно. Лисы - шустрые, однако…» Из чего было ясно,  что мясо  фазанье  он-таки  откушал, а вот лису на воротник, привезти не получится, что б понимала…

В общем, по всему было видно, что  уже возникло у него  серьезное желание на досуге,  а  не сидя  в окопе,  написать, как он сам выражался, «мемуар», и  не абы что, а с  юмором, а как же, по типу:

«  Нач. разведки с развернутой картой на линии соприкосновения с наморщенным лбом смотрит вдаль... Над плечом раздается вжик-вжик... вжик-вжик... В  карте появляются аккуратные отверстия... Я  начинаю медленно прятаться за холмик... Нач. разведки поворачивается ко мне и с абсолютно серьезным видом произносит гениальнейшую фразу: «Тут стреляют…!»  -  мысленно закончил начатый рассказ полковник, вспомнив, что стих он  уже сочинил,  ещё раньше и даже записал, чтобы не забыть, ведь его главным  коньком была всё же,  проза, а вот поэзия…

 Но,  как бы там ни было, пусть и не Александр Сергеевич, а про себя, вояку, он всё  ж таки сваял, и не абы что, а целую поэму, в которой почему-то назвал  себя  Хромцем-полководцем, подняв себя и  в звании, и заодно назначив  свою персону  на необратимую  миссию,  что не выполнима,  и про   великого Хайама,  там же не  преминул  написать,  который будет петь во славу ему, великому  Хромцу, песни и стихи  сочинять, и  которого,  правда, зачем-то отправил  вместе с собой на четыре века назад, решив, что там для него, храброго вояки и просто человека  всё было бы гораздо вернее, но  позабыв при этом,   наверное, в каком,  на самом деле, столетии  жил и  работал знаменитый  философ и поэт.

То, что  поэзия  Хлюдова, не Хайяма, конечно же,  звучала, как в детской присказке, «не в склад,  не  в лад, поцелуй корове  зад» особенно его не волновало, отправляя своей любимой своё стихоплётство, полковник-Хромец, скромно извинился только лишь   за   нарушение размера и прочие вольности…

Не забыв дописать в одном  из   четверостиший   о своих мечтах и стараниях - стать  удачливым, коварным и умным… Что уже  наводило на мысль о том,  что сейчас-то он как-то не очень  умён, не то, что поэт никудышный, ибо стихи его звучали так, как звучали, а именно,  без рифмы и строфы, за что он  мог бы и вовсе  не извиняться, ну,  просто, как его  бесхитростный военный поход:

«...Я был бы удачлив, коварен, умен
Под тем древним Солнцем.
В  Дворце искали бы дружбы со мной -
Хромца полководцем…»

Такими  строфами начал полковник-завхоз  свою поэму и продолжил:

«...О Розе бы пел на пиру соловей,
И чаши звенели,
И я тоже пел о ней - моей
Неведомой цели»

Дальше  этот новоявленный поэт из четверть-столетнего прошлого, продолжил разоряться о себе, как о том,   чьей дружбы искал бы  великий  Хайям,  с которым он:

«Всю ночь напролет  бродил,
Под песнь о влюбленных,
Но утро настало б - и в миг один
Собрал своих воинов»

А  в конце, что-то приписал  ещё  о том, как крикнул бы с коня Хайяму, который,  плевать, что давно уже мёртв, ибо не четыре века назад,  всё же жил,  а в 1048 году родился, и в 1131 умер - «Прощай!», а тот,  великий философ, поэт, математик, не только  товарищ  мудрого вояки 21–го   столетия,  аж,  заплакал бы с горя, что с ним попрощался такой замечательный, умный,  хитрый и коварный  полководец по имени  Хромец.

«И Хайям спел бы нам о нашей любви -
Там, на древнем Востоке»

Да, разумеется, куда ж без этого, прощального дифирамба,  который,  правда, при любом раскладе спеть Хайяму не удалось  бы его  не существующему Хромцу по всем показателям жизни ни того, ни  другого, но мечтать о таком, всё ж,  мечталось  полковнику, о том,  как сам великий Омар Хайям будет подобострастно заглядывать  в глаза современному службисту, ответственному по хоз. части  и за «гуманитарку»,   и петь хвалебные  оды его бесконечным благородным талантам  - хитрости и коварству, потому что про ум, как-то язык не поворачивался даже  и заикнуться, учитывая всё содержание  данной поэмы, не хило так  состряпанной даже не на поле боя  и не под свист проносящихся вражеских пуль над его головой, а в тихом уголке  уютного ресторана, который,  по словам самого же полковника,функционировал в обычном режиме, не смотря на военное положение.


***
Но всё это происходило гораздо раньше - окопы, рестораны, капучино с двумя «п» и мемуарами на коленке, а  сейчас  Хлюдов, занёс своё большое,  уставшее от собственных же рассказов о  военизированных подвигах   тело в просторный  зал, уставленный столиками, накрытыми белыми скатертями и с поданной ему лично, учитывая, что зубы он так себе и не вставил, некогда было, да и не зачем, и так был  хорош  и  даже сильно пригож, мраморной говядиной, не важно, откуда привезённой, это сути не меняло, что он собирался сейчас,  не пережёвывая,  поглощать и потом за что платить баснословные бабки, чтобы порадовать себя, а больше того, кто придумал нашпиговать  этот стейк всем-чем, чтобы вышло дороже клиенту, а  ему приятнее, важно то, что сейчас должна была прийти та, кому он дублировал  все свои «письма  с фронта», отправляя их вроде своей не официальной жене.

***
Вероника или Ника не обладала такими достоинствами, как дочь полковника, то есть размеры её груди не доходили  до четвёртого, наоборот, она была женщиной стройной, можно сказать, даже  очень худенькой, что внушало Хлюдову уверенности в своей непобедимости,  позабывшему о том, чем по обычаю заканчивались  его отношения с противоположным  полом.

Но его гнало вперёд, к новым приключениям иное достоинство, которое он сумел рассмотреть в Нике, - она была не только  молода и красива, и,  конечно же,  не опытна, она была одинока. Около неё не отирался какой-нибудь муж, которого он,  Хлюдов должен был сделать рогатым оленем, чтобы расчистить себе путь к  безмерному счастью, в чине генерала,   а это было просто на руку амбициозному полковнику, поэтично и трогательно  мечтающему только о своём хобби. Том самом, большом количестве медалек, весело и игриво, будто смех молодой женщины, звенящих у него на груди. И потом, Ника, что внушала  ему уверенность в своих новых победах, была так не опытна в делах сердечных, это он знал наверняка,  настолько не опытна, что то, как закончились их отношения, даже сам стареющий ловелас, любитель почти олимпийского золота  и серебра,   не мог и  предположить.

Ну, а молодость или даже юность новой знакомой Алексея Петровича, упиралась в возраст её матери, которая была почти ровесницей  кавалеру своей дочери, будучи старше  того всего на пару лет, а уж то, что покойный  отец Ники был один в один, вровень полковничьим пятидесяти двум уже и говорить не приходится.  Короче, видно именно этот факт, что Вероника хоть в чём-то походила на его дочурку-тяжелоатлета, если не накаченным размером груди то, годами юности точно,  и могла  бы составить той пару в статусе лучшей  подружки,  и сподвигло полковника на такие грандиозные планы  в отношении неё, что значило, он желал   сделать Веронику  своей женой, а себя генералом с  одной  огромной ярко-сияющей  звездой   на погонах, что было вовсе не обязательным  условием для повышения, но украсить свою  анкетку служаки  ему хотелось, по причине, что такое в среде  разведчиков,  холостые или  не женатые  не приветствовалось.

И поэтому он и начал все свои обычные  прихваты и подкаты, с желанием очаровать молодую и неопытную диву, сердце которой он просто обязан был теперь покорить, теперь,  когда знал всю правду о ней. Правду, что она станет для него неким плацдармом для достижения своих целей, покорения вершин  военной карьеры, и, конечно же,  множащихся медалек на его широкой груди с трепетно, как у  лани,  бьющимся сердцем внутри.

Потому для начала, Хлюдов и пригласил молодую женщину в тот  ресторан, где он был завсегдатаем, где знал не только наперечёт, но и как облупленных всех официантов, а меню мог просто цитировать,   словно  свою же  поэзию, наизусть и с закрытыми глазами.




Окончание похождений полковника Хлюдова по кличке "Медалист" можно прочитать здесь: 
http://www.proza.ru/2017/10/16/1022
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Кумир продажный

    "И, улыбаясь, мне ломали крылья, Мой хрип порой похожим был на вой, И я немел от боли и бессилья, И лишь шептал: «Спасибо,…

  • Люди, несущие зло

    То зло, что происходит в мире, Если так подумать, То зло людьми несется, И тем, что в мире прибывают, Сию планету населяют, С…

  • Кость, что сглотнуть так и не смог

    Тот путь, который звали мы дорогой жизни, Он проходил, идя вперёд, Не глядя на часы, на время, Он торопился, всё идя вперёд,…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments