m_levante

Иная порода


           Мне всегда казалось, что солнце для всех людей светит  одинаково   — одинаково,  ярко и жарко или одинаково, блекло и холодно,  что облака,  разливающиеся бесконечной  синью в высоте и водным потоком  на земле, тоже для всех и каждого, кто ходит по этой земле. Но по мере  взросления,  из книжек я узнавал, что не всё так, как мне думалось и  хотелось, что даже солнце на севере очень студёное, а на юге оно  разгоняется до температуры шкварчащаго масла на разогретой сковороде,  и  что там,  где холодно  живут одни люди, а там где парит и жгуче ярко  светит – совсем другие.
 

       А песни,  что неслись с экранов кинотеатров о том, как нам всё  равно, а нам всё равно, будь  ты хоть белый, хоть чёрный или в полосочку  и серо буро малиновый,  мы всё равно к тебе, как к себе,  были  банальной лживой пропагандой о братстве пятнадцати республик, чтобы  дружили, словно не разлей вода, так было задумано партией и  правительством, дабы отличиться и выпендриться при построении нового  общественного  строя. Потому что, как оказалось,  уже зомбированных  раньше не перепрограммировать ни за какие коврижки позже.
 

 Они привыкли, эти массы человеческие,  к той истории, внушаемой им с  детства,  что евреи,  народ —   гонимый во все века, вот пусть и гонят  их дальше,   что решили иудеи, будто  они лучше всех и за это их принято  ненавидеть, вот и продолжим начатое, не смотря на новую программу, что  пытаются нам внедрить о всеобщей любви, только что-то у самих  программистов не очень получалось придерживаться своих новых правил и  вероучений. И, к сожалению, не смотря на песенки, несущиеся с экранов, в  жизни всё же  было совсем иначе.
 

     Я это осознал гораздо позже, когда волей случая оказался вновь  среди белых в редкую и частую  крапинку  берёзок и бесконечных полей и  равнин, правда, почти не засеянных колосящейся пшеницей и рожью, как  тоже исполнялось,  когда-то  в песнях про русское поле,   оставив позади  себя безбрежное холодное море с таким же неприветливым  в осеннюю  погоду, жестким тёмным  песком под  раскачивающимися  соснами и елями,  что убаюкивали даже в ненастье своим  заунывным стоном  колыхающихся  толстых веток, покрытых зеленовато -  бурой хвоей.
 

      Я ещё помнил, что являюсь носителем знаменитой русской фамилии,  которой назван здесь в  столичном жерле национальных страстей, переулок,  что я бы  русский  выучил только за то…
 

Но довольно быстро усвоил, что я не тот, другой, и даже говорю с  акцентом. С каким? Это малопонятно даже для тех, кто такое утверждал.  Когда я впервые  обратился за помощью к зверушкам, что именуются в  природе ленивцами, и которые повисли в позе вверх тормашками на  деревьях, заявив, что они —      
  тут, а вы, то есть и я, —   там, внизу, дабы найти себе жильё,  состоящее из квадратных метров, за которое предполагалось  ежемесячно  платить баснословные бабки, услышал этот пресловутый, ставший здесь  культовым и таким важным  вопрос:
 

                —  А вы русский..?
 

А следом требовалось внести залог этим, кто,  побежав за бумагой, не мог  слово «корова»  и «собака» написать без ошибок, сложить правильно слова  в предложения и фразы, чтобы не обмануть их надежды на заработок   и  кинуть того, кто говорил,  по их мнению,  с акцентом.
 

Да, с таким же акцентом и на таком же наречии, что и написаны все книжки  Львом Толстым  и Чеховым, тем витиеватым с ямбами и хореями языком  Пушкина,  Лермонтова разговаривал я, но не  тот, кто писал,    старательно выводя буковки в   бумажках-объявлениях о сдаче   жилья в  наём, которыми увешаны почти все фонарные и телеграфные столбы на улицах  этого города, и в которых чёрным по белому выложено: «ТОЛЬКО СЛАВЯНАМ, и  только БЕЗ-  или можно -  ДЕТЕЙ и ЖИВОТНЫХ… эти тоже попали в чёрный  список сегрегантов.
 

Так же как  в Америке висели когда-то  вывески, о которых пытаются  сейчас не вспоминать,  в кафе, школах, транспорте «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ», а  чёрные просим пожаловать направо или налево, или лучше  и   желательно  подальше от нас, белых и непревзойдённых в своём цвете кожи.
 

      Но берёзы и равнины  просто переплюнули баобабы и пальмы с  кокосами, здесь уже не достаточно быть только светлым, нужно ещё быть   обязательно курносым, но главное, дураком Иваном. Иначе, ну никак, ты не  русский, не славянин, ты никто, рядом с нами арийцами, с кровью, цвета  голубых небес.
 

       С некоторым удивлением  я   смотрел на высокие скулы, оливкового  цвета кожу и тёмно-карие глаза человека  по имени Эрик, правда отчеством  вышел, почти как надо, Михайлович и слушал из  алых пухлых губ моего  случайного знакомого  всё тот же пресловутый вопрос.
 

В тот момент мне думалось, я каждый день смотрюсь на себя  в зеркало,  прежде,  чем провести лезвием по выросшей  щетине на лице и вижу только  тонкий нос, с небольшой  еле заметной  горбинкой,  больше напоминающий  внешние черты на  скульптурах  Микеланджело, такие же тонкие губы  и  маленькую ямочку на подбородке, и не наблюдаю  ярко выраженных  оттопыренных ушей,  как у моего одноклассника Изи, при этом я говорю на  том языке, что выучил ради Пушкина, и не вижу поводов для таких  измышлений по поводу моей нац. принадлежности на фоне этого почти  мулатского цвета кожи напротив себя.
 

  Но есть всё же один нюанс, он присутствует в жизни людей. Это  образованность и не только правильное написание известных со школьной  скамьи слов.  Есть знания, от которых хочется, если не рыдать в голос,  то зарыться с  головой  в  подушку и не думать о таком явлении в этом  мире, когда становятся понятными происхождения замашек иудеев, которым  нигде не было места на этой земле  и которые  от   такой  несправедливости обозлились на весь свет, сочтя себя богоизбранными.  Почему только  никто из них не задался вопросом, а что же тот, кто их  выбрал и поставил на них  свою отметину, так отнёсся - то к ним, дав  возможность остальным гнобить и презирать эту нацию…?
 

    А ведь чернокожий люд   тоже считает себя избранным  и имеет понятия  своего Христа, такого же цвета что и они сами, разумеется, и тоже ждёт   его пришествия для своего спасения,  и Господь, что сидит в облаках,  тоже негритянского происхождения.  И,  куда без этого, как следствие и  их выбрали и занесли в почётный список исключительности и превосходства  над остальными. Только эти кричат о своих гениальных генах у себя на  родине в Африке, а евреи по всему миру об этом не забывают сказать, о  своём  исключительном предназначении.
 

    Но всех этих крикунов и тех, кто против, объединяет одна  особенность, на  их кудрявых головках  с малюсенькими  покатыми   рожками,  будто шарики для  пинг понга, надеты одинаковые шапочки, как в  инкубаторе, чтобы никто не спутал и не обознался  —  это наша овечка,   из нашего общего стада, что послушно идёт за своим пастухом,  таким же  малообразованным  бараном или,  наоборот,  через чур грамотным, чтобы  повести за  собой ни одну отару,  состоящую из зомбированной массы  людей.
 

А тот, что грамотно говорит о лучшей жизни, тоже порою становится  нелицеприятно  жидом, при обладании так теперь необходимого  для  значимости  и цвета,  и формы носа.  Удивительно, что не принято, если  что, бросить в глаза такому  ставшему неприятелем,  «нигер», как это  было во времена  рабовладения  в Америке, и белый человек мог спокойно  удостоиться столь унизительного  прозвища от несогласного,  или  обидчика.
 

    А в роще из берёз и лип достаточно услышать, что ты не русский и всё  в порядке, ты изгой, потому что понял   в отличие от сказавшего,  насколько далеки слова от правды, несущиеся из уст  того, кто порою,  если что, сразу  просто жид. Как видно,  насолил своим же, да,  так, что  уже не замечают, что он из  той же породы, что и овца, мягко блеющая  ему в унисон, сделавший  всё, чтобы поверили, а главное смирились, хоть  уже почти и сдохли, не видя откровенного неприкрытого издевательства над  всем стадом, которому он бесстыдно смеётся в лицо  и от которого  вот-вот,  останутся одни исхудалые ножки,  да спиленные его же рукой    рожки. Ибо овчина уже подпорчена  во всех местах и  больше смотрится не  как руно, а как лежалый никому не нужный прошлогодний снег, по которому  не жаль пройтись своими  дорогущими  сапогами,    утрамбовав ещё   больше,  и  совсем втоптав  в  грязь и в  экскременты.
 

    И вот так, совсем  дойдя до ручки, всё же свой и славянин,  но с тем  значительным нюансом, больше уже  не способен произвести простой  подсчёт,  и потому я не удивлён, когда два мастера-ломастера из серии  "Иван Дурак", сидят в подвальном помещении и без работы, не  в силах  оценить район, в котором расположились, увидеть ту ситуацию, в которой  находятся  не только они вдвоём, а и весь народ страны,  в которой   они  открыли обувную мастерскую, украсив  прейскурантом стены этого подвала,  в котором всё, как в магазине «Всё  по тридцать»,  у них же всё по  шестьсот, и ждут, когда  быть может, заглянет   к ним на огонёк  какой-нибудь пьянчужка из соседнего подъезда  и вручит им для починки  ботинки  от Кавалли,  или Пако Рабан, других они не чинят, не дай бог, и  только за шестьсот.
 

А тот, из редких обладателей брендовых лекал, здесь ни живёт  и даже  вряд ли ходит мимо, а, если бы случайно и оказался рядом, то наверняка  не снизошёл  бы до подвала со  своих высот от кутюрье.
 

И тем не менее, барашки всё сидят и ждут, прикрывшись уже  одной  овчинной шкуркой на двоих, от безысходности и от безденежья по  собственной вине, присутствия того нюанса, наличествующего у такого  чужака, как я, как оказалось совсем  не той породы от рожденья.
 

                ***
 

          Однажды, то, что мне казалось родным и близким   —  все улицы,  проспекты, деревья в роще  рядом с домом, пруды, к которым я так  тяготел своей душой, вдруг стали чужды мне, я это ощутил не просто  пониманием, а  даже кожей, каждой порой на теле своего, что откликалась  болью в глубине.
 

И вспомнил, что  было так  всегда, была одна порода без деления на  особей и экземпляры, которых объединяло одна отара и чувство стада, и  была иная, к которой имел теперь то отношение и  я, и пара человек, что  так, увы, я   и  не встретил.
 

Тогда решившись, я окунулся в свой близкий  мир мне, который был богаче,  чем снаружи,  как черепаха, что в  нужный ей момент сама решала, как ей  быть, высовывать головку и лапами махать в ответ на чьи-то фразы, или  нет. Надев огромный прочный  панцирь, я вконец  отгородился и  отстранился  от людей, которые считали, что говорю с акцентом, что  я не  русский.
 

 Но тот, кто разговаривал на мне понятном языке, кому доступен был бы я  для пониманья,  если жил бы  с ними   в одно и то же время,  ведь никуда  не делся.
 Я огляделся вокруг себя, они были со  мной и рядом, те  полки, на  которых стояли книги  в разных переплётах —  мягких,  твёрдых, красных  или  синих, и просто разноцветных, но  в них было одно объединяющее их  начало   —  язык, язык Пушкина и Лермонтова,  Зощенко и Вересаева  с   Куприным  и Чеховым,  Львом  и Алексеем  Толстых...  их было так много,  этих людей, которые ни за что  не сказали бы мне:
 

             — А вы русский?  У вас какой-то странный акцент.
 

                ***
        Не   акцент странный, а я не той породы, что вы, потому  для вас  я не русский, потому я и надеваю теперь свой панцирь и только тогда  выхожу из дома, оставляя до встречи своих многочисленных друзей,  писателей  и поэтов, учёных разных мастей, которые мне оказались ближе  соседа за стенкой, прохожего на улице, что не успев покинуть пределы  магазина, уже закидывает бутылку с пивом  себе в рот, и для него я тоже  могу стать   ни  тем, а  чуждым, потому что сумел не пропить свой ум с   мозгами, и не захотел  изъясняться лишь  на матерном жаргоне, но для  него я тот, что должен был бы знать с рождения, кем я родился на этот   свет.
 

        Хотя   лучше бы это  знать всё же,  ему, дабы не подходить даже  близко к моему мощному  панцирю, из которого в  самый неподходящий для  кого-то   момент может выскочить не просто лапа черепахи, напоминающая  руку прокажённого, а грозное оружие с крепкими когтями, означающее  правильное русское слово против его,  «кАровы» и сАбаки» вместе взятыми,  и мне будет плевать, на все его пресловутые вопросы, задаваемые весьма  неуместно, учитывая всю ту же голословную пропаганду нового государства,  в котором всё только новое,  оказалось банальным,   хорошо забытым  старым.
 

2015 г
Марина Леванте
 

© Copyright: Марина Леванте, 2019
Свидетельство о публикации №219050500781 

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded