m_levante

Все-не-знайка


             Коленька, когда только появился на этот свет и только глянул, ещё не  проклюнувшимся взором своих небесно-голубых глаз на тот путь, который  ему предстояло пройти,   что называется дорогой жизни,  и сходу понял,  что идти он по нему не будет, так, маленькой ножкой в перевязочках   только пощупает край этой  дорожки  и всё, он же родился всезнайкой,  нарёкшим сам себя  непревзойдённым гением, а то, что так и останется  непризнанным, этого он тогда даже не знал, и потому, он  радостно, от  понимания, что сделал правильные   выводы на счёт себя и предстоящей   ему жизни, потёр пухлой ручкой светлую, не умудрённую опытом, совершенно  гладкую,  лишённую тогда ещё волос  голову, и вышел в этот свет,  снабжённый мнением о том, что всегда и во всём прав, и что  иного в этой  жизни и   не бывает.
 

   И вот так и рос, так и шёл Коленька,  по тому краю пути,  становясь   жёстко непреклонным, не меняясь ни в чём, не только в том,  своём  мнении, оставаясь по- прежнему непризнанным гением  в собственных  глазах, но всё  больше начиная походить в глазах  других людей не на  доброго Незнайку, а  на полного  Всенезнайку.
 

              Он судил  всё исключительно по верхам, что значит,   куда упирался его   взгляд,  тех светло-голубых глаз, то есть до какой высоты он вырос на  тот момент, на том уровне своих суждений он и останавливался. Смотрел   он на человека, и  в силу  своего роста,   видел, скажем,  его живот,  или грудь того, а ещё раньше только ноги, и  выше его взгляд не  поднимался, ему было лень поднять  к небу глаза и увидеть, что мир не   ограничивается землёй, и им Коленькой, стоящим   твёрдо, как ему  казалось, на ней.
 

                       На самом же деле, твёрдо он   стоял только в своём мнении, которое было  непоколебимым ни в каких ситуациях, даже, если Коленька, оказывался   вдруг не прав, то есть ошибок своих, к тому  же он не признавал, а  значит, и не исправлял, в этом просто   не было нужды.
 

                И потому, когда пришло время,  и он открыл  первую в своей жизни  книжицу, называемую  букварём, и увидел  перед глазами  длинный  бесконечный ряд букв, то прочитал и выучил только несколько первых,  ему  этого хватило, он же  был уже   гением  и всё остальное, все остальные  буквы ему знать не надо было.
 

       Собственно, исходя из этого, он и научился читать и писать только  начальные строки любого предложения, там  же, в самом начале, не успев  ознакомиться с  каким-нибудь текстом  полностью,  давать оценку  прочитанному, ни минуты не сомневаясь в правильности  своего суждения.
 

          Просто  он был  прям, прям,  как шпала, шёл по жизни прямо и не  сворачивая, по тому означенному  краю дороги,  не замечая, что это всего  лишь  обочина,   не меняясь сам и не меняя своего мнения о людях, и о  жизни,  всё было скучно  и  неинтересно, он же всё знал и так,  его ум  не обладал гибкостью и эластичностью, креативность     —    это тоже было не   к нему, он не заставлял   себя заглянуть куда-то дальше или глубже, он и  так уже всё знал, и узнать, что-либо ещё, что  узнали до него люди, не  хотел, ему это не надо было вовсе, он же был Всенезнайкой, считая при  этом,  себя   непризнанным гением, а раз непризнанным, то и обиженным  на  всех и вся    до глубины  своей детской,  так и не выросшей души.    Он только вырос в высоту, этот Коленька, по- прежнему, не видя ничего  дальше и выше своего носа. И даже не  стараясь за деревьями разглядеть   леса.  Прямота его суждений, не давала  ему возможности даже подумать о  том, что люди не всегда говорят то, что думают, иногда они намекают,  а  он намёков не  хотел, он их не понимал, сказали, про него « Я   Солженицына  не читал, но скажу…»  он так и понимал сказанное кем-то, и  потому и отвечал так,  как понял - «Нет, — уверенно, без тени сомнения в  том,  что понял всё верно,  говорил он, —  ну, что вы,  я Солженицына,  как раз - таки  читал…»  И   уже  ехал дальше на своём непревзойдённом   мнении  гения  от Коленьки, выучившего только две начальные   буквы  алфавита, страдая при этом графоманией, и неразборчивостью  во вкусах,  умея всё и ничего сразу.
 

         Его графомания была, тем самым,  когда принято говорить ни  о том,    что человек не умеет писать,  ну, то есть нечитабелен автор для многих,  или даже для большинства,   а   когда принято считать, что он  страдает  тяжёлой формой графо-мании, маниакальной способностью или манией    писать и писать всё подряд,  высказывая в своих бесконечных письменах  своё мнение о других, так и оставаясь  в нём непоколебимым,  не зная,  что в жизни  бывает ещё  как-то иначе.
 

   А  зачем? Ему и так было хорошо, в своём негласном статусе    Всенезнайки, о чём знали все, кроме него самого. Ему и этого не нужно  было, достаточно было иметь представление о том, что он,  Коленька  —   гений, а остальные, среди которых  ему, экая неприятность вышла,  случайно пришлось   оказаться,  дураки. А уже  дальше, как  такое   вышло, что он один умный, и при этом Всенезнайка,  а  все  остальные  полные дураки,   об этом  он уже  не думал, ему это не нужно  было, ведь  он и так всё знал, ещё тогда, когда только-только  увидел перед собой  длинный жизненный   путь, усеянный чужими  терниями, и когда   он сразу  решил для себя, что он его проходить не будет, тем более, что от  ошибок  его тоже сразу  никто не уберёг, а он  ошибаться  не привык, он же  самый-самый,  самый непревзойдённый  в  своём мнении гений  и  самый  большой, при этом,   дурак.
 

   С чем он,  конечно же, не согласился бы,  если бы мог, если бы  захотел посмотреть ввысь и увидеть, что-то ещё, выше своего носа, хотя   бы то, что жизнь не заканчивается на нём самом  и на  одном  его  мнении  даже о самом   себе, не говоря уже  о том, что есть ещё  и  другие  люди,  помимо него, Коленьки.   Но он их просто, как всегда, не увидел,  или не заметил, он же по-прежнему смотрел на мир, и выносил суждения  этому миру, возомнив себя ещё и третейским  судьёй, начиная с начальных   букв алфавита, и   на этом, собственно,  его жизнь  и заканчивалась, не  успев сказать «А», он уже никогда не сможет  произнести,  что-то   другое, потому что так и не выучил других   букв и слов, "Я — гений",    так и оставшись непризнанным, потому что о нём никто тоже так и   не  узнал. Просто   другим людям,  это тоже оказалось не нужным, они были  уверены, что Коленька, прям, как шпала, несгибаем и не прогибаем,  и  потому говорить ему,  что-либо или с ним о чём-либо,  было совершенно  бессмысленно, он же был к тому же Всенезнайка,  который ничего не хотел  знать, чего не знал,  конечно, же  сам,  он же был,  всё же  ВСЕ – НЕ –  ЗНАЙКА, который ко всему прочему, так и  не научился, оставаясь мелочным  и злопамятным,  не завидовать людям, или завидовать,  но в  хорошем   смысле этого слова, то есть радоваться за других, не тому, что они лучше  него, такого просто  быть не могло, а хотя бы тому, что и   у них тоже    всё хорошо.
 

17/08/2018 г.
Марина Леванте  

© Copyright: Марина Леванте, 2018
Свидетельство о публикации №218081700734 

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded