m_levante

Племенной бык


         Витёк, будучи городским ребёнком, приезжая летом к бабушке в  деревню, всегда сильно удивлялся разнообразию природы, не только наличию  кур и гусей, расхаживающих по огороду среди грядок с огурцами и  помидорами, а и крупному рогатому скоту, принадлежащему местному колхозу  под названием «Светлый путь».
 

Лёжа в высокой траве, где на лугу обычно паслись все эти коровы, быки и  даже лошади с жеребятами, всё с восторгом взирал на их внушительные  размеры. Нет, не лошадиного  или бычьего торса, а их половых органов. И  всегда зачем-то переводил стрелки на себя, на то, что ещё только можно  сказать, зарождалось у него между ног и со вздохом сожаления думал: вот  бы у меня был такой половой член, как у того быка, который пасся между  двух тёлок в чёрных пятнах, я бы тоже назывался племенным.  Что это  означало, достоверно не знал, но слышал,  с каким уважением местные  мужики произносили « этот племенной бык…», а дальше уже догадайся сам,  сколько коров за раз он оприходывал этот бык и сколько потом приплода  получал их колхоз под названием «Светлый путь».
 

     Но время шло, Витёк подрастал и теперь ему уже больше нравился  половой орган коня, у того выглядел он повнушительней, как-то так,  помощнее, как он сам любил выражаться. Да и прослышав анекдот про  индейца, который был недоволен своей кличкой, а звали его не гордо   Быстрый Олень, как принято,  а всего - то Бычий Х, решил, что, если  что, сравнения его с конём будут несколько посолидней звучать.  Потому  что его детские мечты,  похоже,  сбывались, прямо,  если не на дрожжах,  то на глазах точно. И он уже мог с точной достоверностью и гордостью  за  своё не просто подросшее, а выросшее достоинство произносить каждый  раз,  "а  у меня прям, как у коня… "  совсем позабыв, что племенные  бычки тоже приводили его в восхищение, но по другой причине.  Ибо  произвёл на свет в качестве потомства Витёк всего -  то одну дочь Ирину,  правда,  та, потом нарожала   ему, состоявшемуся  деду, аж двух внуков.  Переплюнув отца ровно  в два раза.
 

В общем, после того, как жена Витька   сначала отмучавшись  с ним  при  зачатии дочери, ибо замуж выходила всё ж не за коня, а за нормального  мужчину,  потом при родах,  покинула своего благоверного навсегда, тот  стал приводить к себе домой новых пассий, которым каждый раз, что  выглядело уже  каким-то оправданием, говорил, « у меня всегда был х,  как у коня, а теперь, вот…» и грустно опускал глаза, давая понять, что  вот ра-аньше… бабы просто стонали от него, а теперь почему-то быстро  одевшись по утру, покидали его пенаты с намерением больше не  возвращаться. Они тоже не мечтали, если не о животной страсти, но об  органе от буйвола уж точно. А Витьку ничего не оставалось, как вновь  пускаться на поиски той, что удовлетворит его не угасающие желания и  потребности, будто больше ничего у него в этой жизни  не осталось.
 

    В таком режиме,  долгие годы,  прожив почти до пенсии, Витёк  так и   не прочёл ни одной книжки, кроме строительных журналов в виде  альманахов, из которых он  выносил  всё новые идеи по строительству  своей дачи, короче были эти книжонки его настольными, но и камасутру он  не читал, хотя по обычаю тех времён успел пролистнуть пару раз порно  журналы,  привезённые его школьным товарищем из  загранпоездки, не  произведшие тогда  особого на него впечатления,  всё ж деревенские  мотивы ему были больше по душе. То ли фото там, на этих листочках не  были нужного размера, который его приводил в восхищение, то ли не так  снято было, не  с того ракурса,  что не разглядел он всё и как надо, но   так и  валялись они у него  под диваном, и даже не с замусоленными  страницами.
 

Но всё ж считая, что для счастья не так много надо, а только то, что у  него было между ног, продолжал приводить всё новых дам к себе на ночлег.  Заводя в коридор своей квартиры, сначала с осторожностью проводил  мимо  консьержа, который вообще-то уже со счёту сбился, какая пятая или  десятая посетительница их многоэтажного дома явилась в очередной раз к  их жильцу, потом так же аккуратно проводил  вдоль соседских дверей, тут  тоже могли засечь, а причина таких опасений  находилась на соседней  улице, где проживала дочь Витька Ира  и тапочки которой с удивительным  постоянством и основательностью находились всё же у него, там, куда и  приглашал на начальном этапе Витёк своих дам.
 

А зайдя в квартиру, выдавал те самые тапочки, других у него не было, с  сомнением разглядывая ноги в чулках  не того, привычного размера. Потом,  когда женщина, сняв верхнюю одежду заходила в комнату, он медленно и  важно подходил к ней, наклоняться сильно не приходилось, потому что вот  тут не вышло нужного соответствия, то есть  ростом Витёк не вышел и  произносил свою коронную фразу, уже замусоленную, но не как странички  порножурналов,  так и лежащиe  у него под кроватью : « Я так люблю  раздевать женщин!»  А на самом деле в душе считал совсем по-другому,  не  понимая, как вообще,  всё происходило, вспоминая виденные  им где-то  картины художников 18 или 19 веков.
 

И потому довольно быстро чуть ли не сдирал с женщины всё, что на ней  было надето, а для него такое было привычным делом, словно содрать со  стены старые обои. Эту литературу он штудировал всю свою сознательную  жизнь. Как правильно и лучше сделать ремонт в квартире. В общем, не  оставив на очередном теле абсолютно ничего и даже эротических тёмных  чулок на резинках… "А на фига они нужны? » —  каждый раз с раздражением  думал про себя Витёк,—  «Только мешают. Всё же  и  так  хорошо...» —   ведь главное, это то, что уже не висело,  а начинало вставать у него  между ног.
 

Практически даже не успев разглядеть даму, тоже не сильно важно, что под  ним сейчас будет колыхаться, он кидался в бой тореодора, помня, что всё  же бык, хоть и не племенной.
 

А женщины, как правило, и впрямь начинали трепетать, но не от страсти и  возбуждения, потому что для этого Витёк вообще ничего не делал, он  считал, что вполне достаточно его созревших угрожающих размеров, ибо   видели надвигающуюся угрозу в виде бычьего х. Витёк же каждый раз  забывал предупредить о том, что его мечты воплотились в жизнь, да и  считал, что для женщины это просто пик наслаждения, когда он вонзит   своё мощное достоинство в её плоть.
 

Ему даже в голову не приходило, что не в его размерах дело, а в умении, а  главное, в желании обоюдного удовольствия, но он помнил только о своей   постоянной нужде и потребности удовлетворения. И не понимал, почему  зачастую ничего у него не получалось, правда,  всё же о чём-то  местами  догадывался ибо,  держал на прикроватной тумбочке тюбик с вазелиновым  кремом, и то по причине боязни сломать  свой поднявшийся орган.
 

Ну,  не видел он, чтобы бык целовал корову перед тем, как на неё  залезть, и лошади тоже не обменивались взаимными ласками при нём, а  журнал так и валялся не открытым внизу, потому и  приступал сразу  к  выполнению своей миссии, чем сильно озадачивал даму, ещё больше  удивлявшуюся его неожиданному вопросу,   если всё же что-то уже  происходило, вдруг спрашивал, приподняв голову от подушки   «а ты  минируешь?» видно, что-то всё же углядев с тех не замусоленных страниц  или услышав от того товарища.
 

Как правило, женщина тоже поднимала не голову, а глаза, в которых  скользило неприкрытое  удивление, ибо вот уже почти три часа сначала  делая попытки войти, а теперь кончить, Витёк доводил бедолагу не до  оргазма, а до изнеможения, а теперь ещё и вопросы какие-то несуразные  задавал, когда она больше напоминала зависшую на одной ноте только что  где-то рядом исполняющую джаз любимой  Витьком Эллу Фицжеральд, и чуть  не плача шептала : «мне пора… давай  в другой раз...»
 

Но другого раза, тоже, как правило, не происходило, и по обычаю, пока  дама,  вышедшая из душа, одевалась, с трудом натягивая надетые зачем-то  капроновые чулки на резинках, слышалась одна  и та же гордая песня не  буревестника, что вот раньше бабы от него просто стонали, потому что у  него член был, как у коня. Правда, почему-то никогда Витёк не  договаривал,  куда он теперь делся этот его всё же  бычий  х, тот, что  грустно  висел сейчас у него между ног, больше напоминающий какой-то  созревший и перезревший фрукт, о  котором с таким восхищением каждый раз  говорил сам  хозяин, но не дамы, которых он заманивал к себе разными  обещаниями какого-то неземного наслаждения, не предупредив в чём оно  будет заключаться. И что стонать они будут не от счастья, которого много  не надо, а от боли, потому что у мужчины всё же должен быть  человеческий половой орган, а не как у коня, и не как  у племенного  быка, который ещё до кучи и не смог произвести в нужном количестве   потомство, как в том колхозе, под названием «Светлый путь».  Но мог бы   хотя бы просто оставаться нормальным человеком, и помнить, что всё же не  конь и не бык, который,  между прочим, тоже любит ласку,  дабы  по утру  в коридоре не раздавались почти страдальческие стоны, и чтобы консьерж  не сбивался со счёту, когда мимо него пробегала опять новая гостья и  не  думал про себя   «ну, когда же,  наконец, остановится этот нескончаемый  поток страдалец, которых Витёк так и не смог сделать счастливыми, не  смотря на свои внушительные размеры, о которых он  так мечтал с детства,  так завидовал, но не людям, а пасущимся на поле лошадям и коровам, что  так ничему и не  научился, как только оприходывать очередную даму,  словно тот уважаемый мужиками племенной бык...»  

© Copyright: Марина Леванте, 2014
Свидетельство о публикации №214102800774  

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded