m_levante

Сатрап-любитель


         Его  пухлые ярко-красные губы, почти морозно-бордовые,  скользили  по лицу слева направо, потом мягко стекали на круглый безвольный  подбородок сливочным маслом….  он хотел понравиться и потому говорил.
 

В свои почти пятьдесят, очень  маленький, почти гномообразный, мужчина   выглядел   даже не квадратным, за счёт полностью гармонирующего  с  нижней частью  лица  огромным рыхлым, что было заметно даже под  одеждой,  животом, так же сползающим куда-то ниже,  за пределы брюк и  ремня,  а каким-то бесформенным. При этом  маленькие коротенькие ножки,  обутые в дорогие кожаные  туфли, Сергей Станиславович всегда скрещивал  где-то под  стулом, на котором он и сейчас восседал, будто пытался   спрятать  своё благополучие, но выглядел он  в этой позе так,  словно  расположился на полу,  как тот известный всем  китайский болванчик, даже  похоже   покачивая в такт своим же словам треугольной головой, когда  шевелящиеся губы перемещались от одного  уха к  другому…
 

        —   Нет, я не женат, Верочка, и никогда не был. —   Произнёс рот, будто накрашенный бордовой женской  помадой.
 

        —   И детей, конечно же,  у меня  нет, откуда… —     добавил он,  задумчиво потерев большим пальцем подбородок. И  следом мужчина  водрузил своё лицо на пухлые ручки, как на подставку, предусмотрительно  сжав их в замочек, от чего его полный контур ещё  больше растёкся, почти  как мучная лава,  совсем  скатившись на руки.
 

Верочке он всё больше не нравился. Она совершенно случайно оказалась на  сайте знакомств и  так же случайно здесь, в  центре города за столиком в  кафе с этим человеком, по возрасту почти годившимся ей в отцы,   назвавшимся Сергеем и пытающимся  сейчас ей  понравиться.
 

Но ей не нравилось  в нём абсолютно ничего. Ни его женоподобное лицо, ни  жеманные манеры- замашки,   больше свойственные людям другой  ориентации…  последний козырь, вытащенный им, как фокусником заяц за уши  из корзины,   его шанс хоть на что-то, позволил им встретиться ещё раз…
 

       —   Я руковожу ВУЗом,  я ректор,  – пояснил со  значением Серей  Станиславович и распахнул дверцу своего «Джипа» такого же цвета, что и  его губы, попытавшись изобразить из себя джентльмена,  предложив   Верочке занять место  рядом с ним  —    он отвезёт её домой.
 

Молодая женщина, сидя, как и было сказано, рядом, всё с удивлением  разглядывала его коротенькие ножки в дорогих ботинках, выжимающие  сцепление огромного автомобиля. Ей казалось  странным, как это у него   вообще,  получается при такой комплекции, управляться с габаритами, во  много раз  превосходящими его собственные. От чего мужчина и его «Джип»  смотрелись очень   нелепо.
 

 Значимость, которую он  пытался  добавить  себе ещё  и этим   железным  каркасом западного образца, будто  каким-то аксессуаром,  не только уже   имеющейся   должностью ректора, не сильно увеличивалась…
 

       Ставки его  совсем  упали, когда сначала  с трудом прорвавшаяся  через заслон охраны на входе в здание, куда пригласил Сергей  Станиславович  Веру, дабы воочию продемонстрировать свои ректорские   доспехи, девушка следом  накинула пальто, которое уже успела снять, на  резкое  заявление  секретарши, закрывшей словно амбразуру,  теперь вход в  кабинет начальника,  своим   длинным высоким худым телом со словами:
 

            —    Ректор очень занят, Вам надо подождать, здесь, вместе со всеми.—   И  указала на стул в приёмной.
 

     Но, вроде, это называлось свиданием, а не официальным посещением  его ВУЗа на общих основаниях и потому  молодая женщина только и кинула в  трубку мобильного  телефона на ходу, уже сбегая вниз по ступенькам:
 

          —    Надо нормально принимать гостей, я не привыкла  к такому…
 

И сходу поступила реакция озлобленного недолюбленного женщинами и просто людьми  карлика:
 

          —     А ты что,  принцесса какая-то,  да? Принцесса…?  —     Визгливо  прокричали ещё больше распухшие от праведного гнева губы и  знакомо растеклись  по лицу вниз, даже не сумев зафиксироваться на  безвольном подбородке.
 

Ещё раньше, где-то между первым и вторым, так и не состоявшимся   свиданием, Верочка узнала основную цель в жизни   ректора, он не сказал,  а  вяло написал в скайпе, на вопрос, а что он ждёт от этих встреч…
 

        —     Поматрошу  и брошу…
 

На что сходу же тогда  услышал:
 

       —    А ты не думаешь, что брошу тебя я?
 

И  собственно, почти  сразу  и стала той принцессой, в не лучшем смысле этого слова.
 

Больше они не виделись, но номер телефона случайного знакомого  Вера не  удалила из записной книжки, подумав на минуту, «а  вдруг…»
 

И он действительно однажды ей пригодился, когда по работе ей нужно было  взять интервью, вернее,  комментарий у человека, имеющего отношение  к   системе образования, вот тут она и вспомнила о том, что всех матросит,  а  потом бросает, сидя солидно и внушительно  не только в кресле ректора  ВУЗа, а и   на сайте знакомств.
 

                ***
 

           Это была иная фаза их отношений, они перешли на «вы», без  каких-либо упоминаний старого, а  то,  кабы глаз и  вон,  он был  респондент, она  брала у него комментарий, не зная, что мнение от  Степанова, не то, что дорогого стоит, она,  как оказалось позже, не  знала вообще ничего об этом человеке, кроме того, что ей  он  совсем-совсем  не нравится.
 

Правда, почти, как тогда, опять столик в кафе, но с предложением купить  ей весь имеющийся ассортимент меню, не только жалкий букетик лиловых  фиалок на коленях, неприкрытое сожаление в глазах, что ей уже пора,  следом вопрос, как от побитой собаки, а встретятся ли  ещё,  и проводы,  не на машине, а пешком, теперь до её офиса, в отличие от здания  руководимого им ВУЗа, выглядевшего презентабельно, вручение памятного  подарка, Вера не могла тогда знать, что он всем дарит две  свои книжечки  о «первой мировой», якобы его сочинения, опять взгляд с высоты своего  роста,  снизу вверх и надежда в глазах на их совместное будущее,  и ни  слова о женщине, что приехала давно в этот город, с того сайта  знакомств, что подарила не книжку с военными картинками, а ребёнка этому  мягкотелому оратору обо всём, а главное о своей значимости в этой  жизни, как и ни единого упоминания первой жены, тоже когда-то  присутствующей на горизонте его страданий.
 

Все эти не детали, а подробности  и  не маловажные из биографии ректора   выплыли гораздо позже,  в иной ситуации,  на  третьей фазе их   краткосрочных отношений, которые на сей раз затянулись на подольше, аж,  на  целых девять месяцев.
 

Успев свести Степанова с нужными людьми из государственных  правительственных  структур, следом внеся его для участия  в важный  деловой  проект, женщина по стечению обстоятельств вынуждена была  обратиться к нему по другому поводу -  она нуждалась в работе.
 

                ***
 

               Он брал реванш. Но не только из-за своего унижения, когда  был бесцеремонно отвергнут  этой молодой, так понравившейся  ему  девушкой, в своих ровесницах, и вообще в женщинах  старше тридцати он   не видел ничего от противоположного пола, ему хотелось руководить,  властвовать, а с теми, что постарше, этого так просто не получалось. И  всё равно он умудрялся манипулировать людьми, годившимся ему в отцы и  деды, иными способами, путём шантажа, занимая должность ректора в своём  институте, не выплачивая зарплаты подчинённым  и грозя каждый раз  при  малейшей надуманной провинности увольнением.
 

Это была банальная месть неудачника всем и каждому, выливающаяся  в  хамство  от несостоятельности  своих собственных идей. Кресло большого  начальника, подпирающее его широкий  зад, не обеспечивало  в полной мере  тем желаемым престижным  статусом.
 

Да и как такое могло быть, ежели ВУЗ, в котором сейчас играл роль  наместного царька Степанов,  основал его отец, Степанов - старший.
 

И он же,  неплохой ученый и интеллигентный человек Станислав  Александрович  управлял  тогда этим  учебным заведением. Сначала  стоял у  его истоков наряду с другими  известными специалистами, хоть сам и  не  эколог, а историк, но руководил впоследствии этим учреждением  вполне  успешно. Идея была благодатная: соединение экологии с политикой -  хорошее, благое дело, которому успешно служил весь коллектив. И за  несколько лет был создан добротный ВУЗ, не хуже других. А многих своих  негосударственных товарищей даже  значительно лучше. И рос, и  процветал... Преподаватели из элитных московских высших школ, хорошие  учебные планы... всё шло и не предвещало никаких сбоев в хорошо  налаженном деле. Но.... году в... точно,  теперь не ясно, каком,  ректор  возьми... да и "подари" его ... своему сыну,  Сергею Станиславовичу.
 

 Единственному-неповторимому сыночку... Великовозрастный недоросль, как  называли его многие,  к этому моменту попробовал было создать  компьютерную фирму, но разорился по глупости... И  добрый папа сосватал  его к себе ... Ни кем-нибудь, а первым проректором. Без степени и без  понятия о высшей школе. Ну и быстренько его защитил по-минимому,  в  кандидаты в своем совете. А был он, этот  сынок, и  так и остался, по  сей день, безграмотным и беспринципным хамом. Притом, что  ни  мало  людей уже было знакомо и не понаслышке с   его  патологической   жадностью.
 

        Все   эти  алгоритмы  и   пассажи  про хама и недоучку -  недоросля, являли  саму суть этого маленького человечка, пожелавшего  через месть, вознестись к состоянию божественного явления, называемого  им самим -  «абсолютом».
 

 И,  взяв на вооружение, как жизненное кредо, формулировку « мои нервные  клетки  не умирают,  они восстанавливаются, когда я начинаю мстить»,    Степанов-младший  начал с того, что, под мат-перемат разогнал весь  звездный преподавательский состав,  под лозунгом: "Мне не нужны звезды -  мне нужны тупицы - они дешевле!"  Звезды ушли....  Потом ушли не совсем  звезды... Потом совсем не звезды. Потом остались те, кого уже  никуда  не возьмут, говорят, порой и без регистрации, и без ПМЖ... Ведь это  только формально вузы - некоммерческие организации. Всем  понятно, что,  на самом деле, они - кормушка для своих владельцев, ни чем не хуже рынка  или строительной "шаражки" с нелегальной рабочей силой. А может и  повыгоднее.
 

      И вот теперь он, этот папенькин сынок,  руководил  этим ВУЗом, от  которого,  по сути,  остались рожки да точно такие же коротенькие   ножки, как у него  самого,  гордо называя себя ректором, и  сидя в своём  кабинете,  в кресле,  будто на троне, страдая амбициозно,   имперской  идеологией,  под портретом своего любимого царя Николая второго, который  так же,  как и  он,  Степанов, угробил когда-то страну под названием  Российская империя, став  предателем своего же  народа.
 

Но этот факт и многие другие вещи  из жизни знаменитого русского царя —      и массовая гибель людей на Ходынском поле во время его коронации, и  расстрел рабочих в 1905-м году, вроде даже не с подачи Николая, зато,  как он принимал посла, а не поминки устроил по погибшим, не отменив бала  и гуляний, ничего того, что такой же нерадивый сын, как и  Степанов-младший, вовсе не годившийся на роль руководителя-управленца  государством,  а следом полководца,   втянул страну в войну, и сам тут  же скинул с себя все обязанности, легко отрекшись от престола, сходу  согласившись с предложением отдать бразды правления  в руки своего  брата, когда стало уже поздно…   все эти факты не разочаровывали, а  наоборот, притягивали к себе Сергея Станиславовича,  и он просто готов  был на руках носить этого страстотерпца, коим его позже сделали   современные отряды священников,  и пытался во всём ещё и  подражать  своему кумиру.
 

       Создал запись к себе на приём, играя  роль некоего Шерхана. Но  тот никогда не  был царём зверей, как известно, это место занимал лев, а  не тигр. Но это не было важным, потому что окружали его те остатки  дешёвых тупиц, нечто  шакалы, ублажающие своего царька,  готовые ходить  перед ним на цыпочках, чтобы не казаться выше него ростом, за редким  исключением тех, кто почти попал практически  под раздачу, оказавшись  здесь же в безвыходном положении.
 

И таких ректор побаивался, понимая, что они здесь временно и случайно,  а  пото- о–о м… Где они окажутся, этого не знал никто, даже сам этот   сотрудник.  Но при том, что не мешало бы осторожничать с такими,  Шерхан  всегда понимал только  одно, кто он есть и потому зачастую ослаблял  свою бдительность, тем более, что  у него имелось всегда  наготове,  на  всякий случай  очень  грозное  оружие — увольнение, без выплаты   выходного пособия, о чём знал весь коллектив этого института  чудес.
 

       Ибо чудеса на этом не заканчивались или этим не ограничивались…
 

      Надо оговориться, что сам этот ВУЗ находился ни  в центре города,  а,  как принято говорить, в жопе мира, почти на платформе  железнодорожной станции, что означало постоянно по расписанию  проезжающие мимо поезда обеспечивали звуковым комфортом сотрудников и  учащихся, вынужденных прерывать начатые речи и слова, и замирать в  ожидании,  пока поезд не удалиться из поля их слухового зрения. И само  здание больше напоминало бывшее заводское, в котором под аудитории   использовались цеха, в которых производили какие-то зап части для  какого-то оборудования. И оно,  это здание тем не менее не принадлежало  ни Степанову-старшему, ни тем более, Степанову-младшему, они оплачивали  за него ежемесячно аренду. Что не отменяло желания теперешнего  ректора  создать в этом месте империю, на  подобие существовавшей под началом  Николая второго. Но то были территории, не только поля и равнины, и  водружённые на них дворцы и палати, а это было убогое заброшенное  строение, с которого давно сыпалась штукатурка, и не внутри со стен, а  снаружи, напоминая при этом облупившееся яйцо, с которого до конца не  сняли скорлупу. Но и этот факт не помешал Степанову младшему обнести это  здание ВУЗа бетонным забором, с колючей проволокой по периметру, от  чего оно стало больше напоминать тюремные застенки, а не дворец  императора, хотя Сергей, сын  Станислава  стремился именно к этому  образу.
 

 И можно же быть царьком и в  берёзовой  роще, наведя и   там порядок,  и  усевшись  на оставшиеся   ветки без листьев  какого-нибудь дерева,  почувствовав  при этом себя главным.  Но вот,  где?  Это другой  и  первостепенный вопрос.
 

И потому Степанов младший чувствовал  себя главным здесь, в этом  обшарпанном здании, называемом учебным заведением. Но почему тогда за  колючей проволокой?
 

 Хотя и этого казалось ему мало. И он, этот директор всего и вся,   установил  ещё  и пропускную систему для всех-всех-всех, но кроме самого  себя, посадив охранников на входе в ВУЗ,  в количестве двух человек. А,  если бы  мог, то и больше бы народу охраняло это  священное место,  грааль  науки и образования,  но тут его непомерная жадность играла  с  ним злую  шутку и   не позволяла.
 

 Но и этого было  мало  этому наместному или больше мелкопоместному  царьку,  чтобы полностью ощутить себя в той березовой роще, ибо здесь  размещался ещё и  турникет на  подобие входа  в метро, у которого точно  так же,  надо было прикладывать свой билетик, а автоматик не деньги с  него считывал, хотя это спорный вопрос, а засекал время приходов и   уходов сотрудников этого учреждения.
 

А потом, в конце месяца бухгалтерия тщательно всё сверяла и выверяла и  вот тут-то и считывались те денежки, как в метро, только не  двадцать-тридцать рублей, стоимость проезда  на подземном виде  транспорта, а гораздо больше почему-то. А  потому что ректор сам решал,  заработал его работник ту зарплату,  зачастую в размере кошкиных  страданий, которую он  положил ему  при приеме к себе,  или нет. Если   ему хотелось думать, что нет,  а так было чаще всего, то и вступали в  силу эти меры предосторожности при проходе на эту закрытую территорию  учебного заведения.
 

И по коридорам мимо аудиторий просто так нельзя было пройти, не  удостоившись  пристрастного взгляда, направленного на тебя  из  развешанных повсюду камер видеонаблюдения и даже записывающих разговоры  студентов и преподавателей. На установку такой же аппаратуры в кабинках  туалетных комнат уже не хватило  так необходимой щедрости  у этой  бесконечной   жадности.
 

А для того, чтобы обеспечить действительно нужный контроль, скажем,  прослушивание  телефонных разговоров, задействовав   безопасность  сохранения файловых документов и прочего, из – за имеющейся всё же  конкуренции, или  хотя бы, чтобы быть  в  курсе, как часто и кто,   конкретно, говорит о   нём, о ректоре гадости, не только что  он дурак и  сволочь, для этого у него  уже не хватило того ума, из которого  проистекало такое качество,  как его скаредность, а вовсе не экономия  средств.
 

Потому что   экономия происходила   только не на, а за,  счёт  работников, отобрав у них электрические  чайники, следом,  ликвидировав   кофейные аппараты на этажах, ибо выручка с проданных напитков шла вовсе  не в карман ректору, тем самым вынудив людей питаться в местной  столовой, попивая почти из железных кружек сусло, называемое зачем-то   чаем, но стоимостью того кофе из убранного автомата или даже дороже.   А,  так как время обеда исчислялось ровно в полчаса, а это был район,  как упоминалось, называемый  жопой  мира, то есть,  поблизости не  располагались  какие-то заведения  общепита, то все и шли туда, где  запросто могли задорого отравиться, либо  подавиться посторонними   предметами в виде чьих-то  зубов или камушек,  плавающих в супах, и не  раз обнаруживаемых  посетителями,  и тоже отправиться на тот свет, ибо  бутерброды на рабочем месте тоже есть воспрещалось.
 

       Вот с такой любовью и добротой  относился ректор к своим подчинённым и вообще, просто  к людям.
 

        В общем, это была та роща, в которой пели не  соловьи, а кричал  петух, возвещая о начале и конце рабочего  дня и главенствовал в ней  тот, что называл себя императором этих  угодий, больше напоминая своим  поведением сатрапа-любителя, потому что на настоящего  гения-злодея он  никак не тянул, не обладая острым изощрённым умом, а довольствуясь лишь   амбициями царедворца, оставаясь при этом тем, кем он был,  Степановым-младшим, что загубил дело своего отца на корню, беря реванш  за свою наличествующую тупость.
 

И потому ему ничего не оставалось, как водрузить своё расплывшееся  квадратное туловище в кресле, но под портретом того, кому он так  поклонялся, щедрой рукой хозяина насыпать в стеклянную вазочку горсть  конфет, которые можно было смело назвать орехами, такой твердыней они  обладали от старости лет,  и предлагать с елейной улыбкой каждому, кто  заходил к нему в кабинет:
 

            —    Берите, берите, конфетки…  Виктория  Юрьевна…  —     говорил он,  каждый раз называя женщину, работающую у  него,  не тем  отчеством, ибо была она с рождения  Викторовной, но не царское  же это  дело запоминать имена и отчества  своих работников – холопов.
 

А его верная секретарша, что закрыла уже  однажды  своей худосочной  грудью вход в кабинет перед Верой,  но   при этом фигурой очень  напоминающая своего хозяина, будучи  такой же квадратной без изъянов и  углов, как и сам Степанов,  кидалась, на вазочку, а не на дверь, видя  теперь  в ней ту амбразуру,  с криками, что это для гостей:
 

            —     Не трогайте, пожалуйста,  —   со слезами в голосе  произносила Лидочка, ростом, как  мечталось в снах ректору,  больше  приближающаяся к Николаю второму,  обиженно глядя на работника или  преподавателя.  —    Разве вы не знаете, это для гостей? Но я - то знаю  Сергея Станиславовича, он расстроится…
 

А тем временем,  Сергей Станиславович, путая понятия,  кто тут гость, а  кто нет, каждый раз при входе к нему  в кабинет посетителя, подскакивал в  кресле, не в троне, надо заметить,  находясь прямо под портретом   любимого им   Николая,  и пытался  наладить в своей осанке такую же  портретную  выправку, но сколь не стремился, всё  не дотягивал   настоящему царю даже до пояса.
 

Да и сотрудники, которые устали от его не только имперских амбиций,  уже  на зло ему, с готовностью сгребали все имеющиеся конфеты и засовывали,  не стесняясь,  их себе,  прямо на глазах у ректора,   в карманы… Они-то   воочию были знакомы со  скаредностью этого зарвавшегося  сатрапа-любителя… и тоже точно знали,  от чего он расстроиться на самом  деле, а от чего нет…

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded