m_levante

Говорящий стул


          Это был простой неодушевлённый предмет. Сначала он был  табуреткой. Да-да, тем  почти колченогим табуретом, на который садились  все, кому ни лень. Очередной зад, усевшийся на этот незамысловатый  предмет мебели, придуманный, а потом внедрённый кем-то в жизни  людей,  служил опорой для очередного седока. Но  любой,  севший на эту, ещё  тогда новенькую  табуреточку, покрашенную в какой-то не ярко - зелёный  цвет,  считал своим долгом покачаться на ней, из стороны в сторону,   потом,  в зависимости от своего же состояния, мог оказаться на  полу,  лежать под  своим только что товарищем, любезно оказавшем ему поддержку,  подставив своё, хоть и жёсткое, но сидение, и  смотреть на него снизу   вверх, и насколько позволяли полностью не затуманенные  и не опьянённые  сильным градусом  мозги, размышлять о том, что всё же,  это всего лишь  неодушевлённый предмет, который за ненадобностью или состоявшейся  амортизацией можно было пнуть  в любой, даже самый не подходящий   момент,  с размаху, своей сильной ногой в тяжёлом ботинке, потом,  отбежав сторону, на безопасное  расстояние, стоять и наблюдать, что  будет дальше.   Будет ли  и дальше табурет,  стоя на том же месте,   раскачиваться  или тоже примет похожее  лежачее положение.  Что было  весьма ожидаемо, учитывая, что никто даже не собирался  в случае чего,  подремонтировать табурету  с уже потёртым сидением,  сломанную ножку, а  предстояло его  просто выбросить, как отслуживший аксессуар под своё   седалище, пусть и тоже в поношенных и вытертых до дыр  штанах.
 

       И так происходило довольно долгое время, сменялись периоды, люди, их одежда.
 

     Но однажды в ту комнату, где всё так и находился этот  незамысловатый, даже примитивный, но такой удобный стул без спинки,   вошёл человек высокого роста, который желал стать ещё выше, и приказал  приделать  к деревянному сидению так необходимую ему для его веса  удобную опору.
 

      И с этого момента табуретка стала полноценным офисным креслом, на  котором пока ещё маленький, но  начальник не раскачивался,  как  остальные, а крутился из стороны  в сторону, и вокруг собственной оси,   что не отменяло его презрительного отношения к неодушевлённому предмету,  в который он вдыхал жизнь, то  и дело, гордо со своего рабочего места,   оглядывая свои окрестности, которые лежали в его подчинении, уже  однажды реанимировав своего колченого товарища, подарив ему второй шанс к  существованию. И тот, был очень благодарен высокому мужчине  в нарядном  костюме, а не в потёртых штанах,  и поэтому с готовностью не  подставлял, а по прежнему поддерживал весовую категорию теперь постоянно  восседающего на нём, которая становилась всё значимее и тяжелее.
 

       Но начальник всё равно, не считал старое, и вместе с тем,  новое  офисное кресло своим другом, громко и грозно отчитывая своих  подчинённых, срывал потом все свои накопленные эмоции на восстановленных  ножках бывшей табуретки, пиная и ударяя её в самый центр, в сердце, на  котором держалось всё остальное, массивная  металлическая  станина.
 

        Время шло,  и та самая вездесущая  амортизация, не только для  неодушевлённых предметов,  но  и происходящая в жизни  людей, делала  своё дело,  приводила в негодность дерматиновое покрытие, с  множественными дырами от потушенных  кончиков сигарет и даже порезами от  острых предметов.  Но и сидящего  в покорёженном годами кресле  начальника  не заставлял ждать  тот же,  аналогичный процесс, который   приводил и его в состояние негодности,  несмотря на достигнутые успехи в  продвижении  по службе.
 

       И  всё ж   таки,  он не хотел видеть в офисном кресле,  прослужившем  ему верой и правдой огромное количество лет, и  к которому  он относился даже,  уже как к какой-то реликвии, что принесла ему  удачу, как к  своему старому неизменному товарищу, подставлявшему ему в  трудные минуты его жизни свою не  только спину, но и мягкую, теперь  потёртую и изношенную  дерматиновую часть, протягивая руку помощи, в  виде полутвёрдого подлокотника.
 

     Он продолжал считать его совершенно  неодушевлённым существом,  которое морщилось от боли, когда на него садились не совсем аккуратно, а  больше грубо, нарушая правила ухода  за вещами, оно порою скрипело     всем своим существом от происходящей несправедливости.  Оно не молчало.  Оно говорило, это офисное кресло, а на самом деле единственный  и  настоящий друг большого начальника.  Но никто не хотел его слышать,    даже просто замечать, порою, спотыкаясь об его ножки.  Его горестные  стоны  и переживания, его увещевания, что надо бы по-другому, что жизнь  не   бесконечна и не всегда будет мягко и комфортно, даже развалившись в  своём статусе командующего подчинёнными —  всё это пролетало мимо  ушей  большого  человека, не задерживаясь даже в его каштановых кудрях. Тот   просто,  не хотел всего этого знать.
 

      И вот однажды, как,   когда-то случайно  он вошёл в ту комнату и в  первый раз увидел деревянную табуретку, на которую в ту же минуту  тяжело и прочно  опустился,  и  так и остался в сидячем положении на  долгие годы, так и сейчас, всё произошло совсем  внезапно.
 

       Всё казалось обычным и рядовым, кресло по-прежнему стояло перед  дубовым столом, украшенным  дорогими  канцелярскими приборами,  водружёнными на мраморную подставку чёрного цвета,  подпирая своими  ножками знакомое  седалище и даже подставив свою мягкую спинку своему  другу, который его таковым никогда  не считал,  а по-прежнему,  видел  только перед собой   неодушевлённый предмет, который можно при случае    пнуть, а тот  в ответ ничего не   скажет,  смолчит, проглотит очередной  незаслуженный тычок в бок.  И по обычаю, резко крутанувшись для того,  чтобы кинуть сросшийся с ним взгляд поверх  окружающего мира, большой  начальник неожиданно ощутил  под собой совсем не слышанный им доселе  звук.
 

     Это говорил старый стул.  Да-да, он не ослышался, именно,  так,  говорил...   предупреждая, как и раньше, но это не было жалкое скрипение  его ножек, это больше напоминало угрозу, звучащую   в его голосе...  угрозу,  несущуюся из неведанного и непознанного, оттуда, где никто не  ведёт никаких переговоров, где все угрюмо молчат, потому что им  невесело, даже от того, что прибывают  все вместе.  И  скрип всё  нарастал, и нарастал, переходя в мощный беспощадный возмущённый глас  вопиющего в пустыне,  означающий  конец и разрушение всех надежд  большого человека, который только и  сумел достичь высот по  служебной  лестнице, позабыв о том, кто всегда был рядом и поддерживал его  в  трудную минуту.
 

    И потому сейчас он сорвался и летел с  головокружительной высоты  своего, как оказалось, совершенно не значимого   полёта, цепляясь и  задевая все неодушевлённые предметы, у которых, как и у его  бессменного  товарища,  оказалось были имена и даже фамилии, их звали Иван  Ивановичами, Иван Петровичами, Верами и Любами.  Их было так много в его  жизни, о которых он всё время почему-то думал, как о  неживых молчащих   существах, не замечая того, что они тоже были людьми, и как оказалось,   с гораздо лучшими качествами, ибо даже в эту минуту его бесславного  падения, пытались оказать ему помощь.
 

       И только его верный  старый товарищ, говорящий табурет,   оставался в стороне, уж больно многого  он натерпелся от начальника,  который никогда не был его начальником,  а он, табурет не был его  подчинённым, он просто с грустью и печалью  молча наблюдал всё это  время  за происходящим,  и теперь, когда чётко и ясно  дал понять, что  никогда не был чем-то неодушевлённым, сказав своё последнее слово,  которое оказалось очень важным, но уже совершенно бесполезным, ибо тот,  что не хотел ни видеть,  ни слышать никого,  кроме себя, уже и так  больше ничего не увидит и не услышит, его ждали иные миры, где никто,   ничего не обсуждает, хотя их там немало, таких же, как этот патрон, уже   самому себе.
 

      Теперь он с теми же эмоциями в глазах сидел на обломках своего так  и не построенного до конца счастья и со слезами на мрачном,  недоуменном  выражении  лица пытался что–то ещё  увидеть, что-то  понять,  но рядом с ним не оказалось  даже  ножек от старого говорящего  стула, который мог,  как и прежде,  хоть и молча, но оказать так  необходимую ему сейчас  поддержку, которой он не замечал раньше,  опираясь на его крепкую надёжную спинку, но всё же спиной, поворачиваясь  каждый раз совсем в другом направлении от своего верного    друга.
 

          —  Как же я был глуп, будучи  большим начальником, как же я  был  слеп и глух,  и как много понадобилось  для того, чтобы  это  понять, потерять всё, а главное того, кого всю свою жизнь считал простым  стулом, а он оказался не просто   говорящим, он был моим товарищем, а я  этого даже не заметил, каждый раз принимая   его за  что-то  неодушевлённое, в отличие от него.
 

          —  Что это он мне сказал напоследок?
 

    Бывший начальник напрягся, наморщил и так весь в поперечных и  продольных складках высокий  лоб, который он на поверку разбил о своё  собственное бездушие,  и вдруг вспомнил:
 

    —  Я  не  неодушевлённый предмет и никогда им не был,  меня всегда  звали Денис Константинович Денисов, и теперь я мог бы быть твоим  руководителем, и помочь подняться оттуда, куда ты сам,  по своей же вине  свалился,  но  даже другом тебе я не стану,  ибо ты таковым меня  никогда не считал.  А  стулом, хоть и  говорящим, тем более, прощай!
 

       И больше они никогда не виделись. Нет,  бывшего начальника больше  никто никогда не видел и не встречал, ни его подчинённые, ни жена, и   ни его дети, просто не было у него больше  той, прежней жизни, в которой  он повёл себя совсем не так, как должен был бы,  и теперь испытывая ту  боль, что причинял окружающим не  только, когда резко садился на стул и  слышал его резкий скрип, но не обращал  ни на кого внимания, думая лишь о  себе, как о живом, но только в полном  одиночестве.
 

                ****
 

          —  Эх, как же хочется снова  увидеть тот табурет.  Мне так  много надо ему сказать. — Произнёс глубокий старик с длинной  белоснежной  бородой в серых прожилках, спускающейся   до самой  земли,   и грустно прикрыл дряблые веки,  под которыми ещё светились тусклым  светом выцветшие голубые глаза,  в которые никому не дано  было уже  заглянуть,  и снова выдохнул:
 

         — Эх...  

© Copyright: Марина Леванте, 2015
Свидетельство о публикации №215111502494  

Error

Comments allowed for friends only

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded