March 1st, 2018

Жаворонки против сов

Птицы знают, но не люди, что,  сколько соколом себя не называй, являясь с рождения  зябликом, размер крыльев твоих от этого не увеличится и выше, чем положено маленькой птичке,  в небо ты  не взлетишь…

 Да,  и  сова,   в ночном лесу,  закусившая во время охоты в  рассветные часы пробуждения  других птиц, жаворонком почему-то   не становится.
 
Пернатые давно согласились и смирились со своим предназначением, и даже  с тем, что кто рано встаёт, тому бог даёт, потому,  золотистое светило, ещё только вздрогнуло у себя на мягких пушистых облаках, заморгало белесыми ресницами-лучиками, пытаясь проснуться,  а петух на насесте и на стрёме, блюдёт, как говорится, когда оно, светлое и могучее даст знать, что  уже пора, всё началось. Лучше  и громче всякого будильника прокричит  команду к подъёму.

А следом всё куриное царство пробуждается  и высыпает во  двор, где уже день начался и приступает к утренней трапезе. И жаворонок в лесу, времени зря не теряет, соловьём на всё пространство буйств и красок заливается, поднявшись высоко в небо. Только сова и филин  с точностью наоборот, сложив свои крылья, усаживаются на ветки деревьев после сытной охоты, потом нахохлившись,  залезают в дупла, где поуютнее, прячут свои большие умные головы с всклоченными  хохолками глубоко  под  крыло и засыпают. А с другой стороны на этом же стволе пристраивается весёлый, разноцветный   дятел и начинает свой рабочий день, громко постукивая по коре дуба или ели, и вытаскивая на поверхность, правда, не к жизни, а к смерти, разных жучков и паучков, которыми намерен закусить и так продолжать усердно  долбить клювом  до вечера, пока не начнёт смеркаться, и сова, которую не разбудил даже назойливый стук её соратника, уже  не откроет свои сонные веки, зная, что,  наконец,  вновь  наступило её время и ей пора на смену всем остальным   дневным,  лесным и горным  обитателям, маленьким и большим, крохотным и совсем огромным, таким как   орёл или гриф,  занять пост, назначенный природой ей, сове или филину  с рождения.

 И так всегда было и будет, ибо смешнее некуда выглядел бы петух, бегающий  с вечера по двору за возмущённо-кудахтающей  курицей и пытающийся  разогнать её сон в то время, когда ему положено тихо, не громко, как по утру, пропеть колыбельную, означающую команду к отбою, и загнать весь свой гарем обратно на насесты в курятник.

Но люди – не птицы, и это тоже понятно, хотя многие и взлетать пытаются, и крылья себе примеряют, а иные и короны из перьев на головы себе цепляют, представляя себя венценосными особами,  но  лучше от этого  не становятся, а когда неожиданно камнем падают вниз, и при этом больно ударяются  о землю, то и тут, почему-то не желают  вспоминать, кем же являются на самом деле.  Просто людьми, и совсем не королями жизни, хотя,  может быть,  и при сановных почестях и регалиях,  а зачастую при этом мелкими людишками, теми самыми, что решили помахать несуществующими крыльями, находясь внизу, а не  высоко в небе, устроив,  таким образом,  праздник живота, накрыв стол, украшенный отравами и ядами, а не изощрёнными яствами, который заканчивается по обычаю печально для всех, и для тех, кто забыл, что не ястреб, и для тех, кого обратили в зяблика или синичку, хоть и  летающую высоко, но очень маленьких, почти крохотных размеров.  И вот такой пернатой нечисти почему-то среди людей на порядок больше, чем в лесах и долинах, что давно согласились с условиями матери - природы, диктующей когда вставать и когда ложиться.
Collapse )


РОТ

Рот был ярко-красного цвета, мокроватый и широкий, криво перемещавшийся с одной стороны на другую по острому подбородку, но тем временем, существуя как-то отдельно от всего остального лица. Длинный нос, смотрящий тоже куда-то вбок, кисло  нависал над алым рвом, напоминая дьявольскую пещеру,   из которой  постоянным нескончаемым потоком  вырывались заунывные речи на темы политики, истории, что неотделима от геополитического положения в мировой системе, неслись мысли, высказанные философами древности, но прочитанные и повторенные им  в современности… Снизу подкряхтывал тот острый подбородок, под которым свисала лишняя кожа уже немолодой шеи, при резких  поворотах головы, будто у собаки породы «бассет», перекатываясь из стороны в сторону, что всё равно,  в целом придавало всему образу сходство с клоуном или больше с  Джузеппе, соседом папы Карло, что сваял деревянного человечка. У того, тоже был такой же нос с фиолетовыми прожилками на конце,  с почти вывороченными наружу   волосатыми ноздрями  и крупные черты лица, во всяком случае, таким рисовали его художники  на своих иллюстрациях в книжке.

Но  первоначальное сходство с Бассет хаундом, который ассоциировался у некоторых с   невысоким джентльменом,  с большими ушами и меланхоличным взглядом  прозрачных глаз,  который ведёт и  держит себя с огромным достоинством,  было ещё в том,  что он   отлично знал,  устоять перед масштабами его  харизмы и обаяния, которые он легко несет на своих коротких лапах, удастся не многим. И, как   при  выборе  себе в друзья  именно  этой породы собаки, становясь хотя бы только его  слушателем, надо было   понимать, что это подразумевает особый стиль  отношений с ним…

 Тем временем,   образ недоброго соседа отца Карло  совпадал с реальностью говорящего Рта, которому всё равно было в какие уши, какого размера и формы вещать свои речи информационного порядка.  Рот плевал даже на то, что вот уже по какому кругу проходился он по этим незнакомым ему до селе ушам. Главное, было сказать, совсем не важно,  что…  Он привык говорить то, что считал в праве его ум, отправляющий мозговой импульс вниз, в  недра его души,  диктующий свои правила  игры,   не считаясь с тем, что наносит моральный  урон собеседнику, создавая  негативный   излом на общем фоне чужой уже  души, но  не своей…   И это позволяло Рту, вести себя совершенно беспардонно и  бессовестно,  не замечая косых взглядов окружающих глаз и лиц, чьё недоумённое выражение не производило должного, ожидаемого  впечатления  на оратора, вальяжно раскинувшегося по привычке в пластмассовом кресле за столиком очередного кафе, куда он затаскивал свою новую или старую  жертву,  и где открывал широко и  вместе  с тем,    криво рот и, пытаясь выглядеть  интеллигентно,   прихлёбывая из чашки обжигающий чёрный  кофе, дымок градусов кипения которого витал над его бледным  лицом,  всё вкладывал в посторонние уши свои речи, считая себя очень умным  и непобедимым на ниве политической жизни, в которой он давно был изгоем и парией одновременно, что не мешало ему, как и прежде, ощущать себя великим.

Дураком оратор  и впрямь не был, но мозг его на уровне работы нейронов, чьё связующее звено растянулось на миллионное километровое расстояние и  что могло  объять почти  весь земной шар, словно опутав его электрической, а на самом  деле,   нейронной сеткой, будто  состоящей  из тонких   проводков,   был давно и надёжно заспиртован, и как видно,  на память  для следующих поколений, которое  он уже сейчас обучал правилам ведения политической  игры, вводя в курс дела, находясь за столиком в кафе и держа в своих огромных трясущихся,  разбитых в кровь  руках рабочего класса гаснувшую  сигарету, с кончика которой свисал вечный табачный серовато-белый тлен и  чашку с уже остывающим  кофе, пытаясь походить на интеллигента, что не очень-то  хорошо и удачно  у него выходило, ибо Рот подводил оратора по всем статьям, говоря то, что ему вздумается, вернее то, что посчитает его ум  и с отравленным алкогольными испарениями мозг.
Collapse )



Племенной бык

Витёк, будучи городским ребёнком, приезжая летом к бабушке в деревню, всегда сильно удивлялся разнообразию природы, не только наличию кур и гусей, расхаживающих по огороду среди грядок с огурцами и помидорами, а и крупному рогатому скоту, принадлежащему местному колхозу под названием «Светлый путь».

Лёжа в высокой траве, где на лугу обычно паслись все эти коровы, быки и даже лошади с жеребятами, всё с восторгом взирал на их внушительные размеры. Нет, не лошадиного  или бычьего торса, а их половых органов. И всегда зачем-то переводил стрелки на себя, на то, что ещё только можно сказать, зарождалось у него между ног и со вздохом сожаления думал: вот бы у меня был такой половой член, как у того быка, который пасся между двух тёлок в чёрных пятнах, я бы тоже назывался племенным.  Что это означало, достоверно не знал, но слышал,  с каким уважением местные мужики произносили « этот племенной бык…», а дальше уже догадайся сам, сколько коров за раз он оприходывал этот бык и сколько потом приплода получал их колхоз под названием «Светлый путь».

Но время шло, Витёк подрастал и теперь ему уже больше нравился половой орган коня, у того выглядел он повнушительней, как-то так, помощнее, как он сам любил выражаться. Да и прослышав анекдот про индейца, который был недоволен своей кличкой, а звали его не гордо  Быстрый Олень, как принято,  а всего - то Бычий Х, решил, что, если что, сравнения его с конём будут несколько посолидней звучать.  Потому что его детские мечты,  похоже,  сбывались, прямо,  если не на дрожжах, то на глазах точно. И он уже мог с точной достоверностью и гордостью  за своё не просто подросшее, а выросшее достоинство произносить каждый раз,  "а  у меня прям, как у коня… "  совсем позабыв, что племенные бычки тоже приводили его в восхищение, но по другой причине.  Ибо произвёл на свет в качестве потомства Витёк всего -  то одну дочь Ирину, правда,  та, потом нарожала   ему, состоявшемуся  деду, аж двух внуков. Переплюнув отца ровно  в два раза.

В общем, после того, как жена Витька   сначала отмучавшись  с ним  при зачатии дочери, ибо замуж выходила всё ж не за коня, а за нормального мужчину,  потом при родах,  покинула своего благоверного навсегда, тот стал приводить к себе домой новых пассий, которым каждый раз, что выглядело уже  каким-то оправданием, говорил, « у меня всегда был х, как у коня, а теперь, вот…» и грустно опускал глаза, давая понять, что вот ра-аньше… бабы просто стонали от него, а теперь почему-то быстро одевшись по утру, покидали его пенаты с намерением больше не возвращаться. Они тоже не мечтали, если не о животной страсти, но об органе от буйвола уж точно. А Витьку ничего не оставалось, как вновь пускаться на поиски той, что удовлетворит его не угасающие желания и потребности, будто больше ничего у него в этой жизни  не осталось.
Collapse )