February 11th, 2018

Художник

—   Ой, а вас никто никогда не рисовал?  —   Охватив взглядом женскую фигурку  в надетом   вязанном платье,  поинтересовался художник.

Они стояли  в этот момент перед картиной  «Утро стрелецкой казни» в Третьяковской галерее, куда он затащил её на первое свидание, он же художник.

Ещё раз,  осмотрев  женщину,  не стесняясь,  обойдя её со всех сторон, будто вокруг уже готовой скульптуры, и он её изваял,  потом, прищурив один глаз, будто он ещё и стрелок и собирался сделать сейчас свой контрольный выстрел, художник ахнул и снова  воскликнул:

            —  А давайте я вас нарисую! А..?

И уже встал у мольберта с кистью в руках, хотя по-прежнему  находился в это время  у полотна  великого  Сурикова.

Ещё раз, вспомнил напоследок, что стрелок, прищурил правый глаз, потом левый, чтобы уж точно попасть в цель и приступил к ваянию…

Художник вдохновенно рисовал, размахивая кистью и разбрызгивая вокруг себя краски, не попадая  тем временем на будущую картину.

Зато он, не желая ошибиться с размерами и желая  в точности передать весь колорит стоящей перед ним женской фигурки в надетом  вязаном платье, уже прикладывался обеими руками к её грудям, потом мысленно переносил их на полотно, что-то там передвигал, опять своими руками художника… Отходил в сторону, прикидывал, всё ли хорошо,  не ошибся ли...

Опять возвращал свой взор к модели, пребывающей тем временем в недоумении и наблюдающей за этими  странноватыми манипуляциями, больше напоминающими  ей  массажиста,  тщательно разминающего тело клиента.

Но он не был массажистом, он был художником и потому…

Снова двумя  кистями своих рук он  прикладывался к женским грудям, снова пытаясь оценить и не промахнуться с размерами, он же был,  к тому же реалист и всё должно было быть в натуре  и натурально. Хотя  до этого он рисовал только пахучие цветочки и разноцветные  клумбочки с ними же.

       А тууут... Тут,  такое не паханное поле для его  деятельности. Он просто млел от счастья, мня себя уже  великим, и видя своё художество на стене в какой-нибудь галерее мирового значения. А вокруг толпа зевак, оценивающая его произведение.

       Вот как он сейчас... Уже покончив с грудями, художник медленно со вкусом и почти без остановок,  перешёл к нижней части, что располагалась на  этом  теле под торсом, его он уже нарисовал...  Хватая руками женщину за талию, и  уже для лучшей видимости, почти разрывая на ней тёплое вязаное платье, художник входил не во  вкус, а в раж...  Он готов был изобразить на своей будущей картине сцену  изнасилования, сделав из неё мировой шедевр, чтобы потом никому  не показывать,  а повесить у себя в  спальной комнате,  в изголовье и наслаждаться своим творением, единолично, не подпуская никого к тому телу, которое  так сильно  его   очаровало, что он сумел увидеть даже то, чего не видно было и на горизонте его мечтаний, потому что художник действительно всю свою жизнь рисовал только занюханные цветочки,  но вот, оказавшись в музее, и около картины великого Сурикова,  с изображенной на ней  казнью людей, полёт его бурных фантазий спровоцировал его на создание им,   наконец-то, чего-то  значимого в своей жизни, где не было женщин, но где присутствовал тантрический секс, и даже  платье  сиреневого цвета, плотной вязки,  не  мешало этим занятиям, ему не помешала бы даже металлическая кольчуга,   надетая на рыцаре из  средних веков, ведь утро, состоявшееся аж,  в 16 веке,  вызвало в нём такой небывалый  всплеск его творческого потенциала…

      И  вот он снова, рисует,  рисует и   рисует, и щупает и  щупает, и щупает,  и  измеряет и  всё  измеряет, и  уже всё подряд,  боясь промахнуться с реальностью…

 Он же художник,  в конце концов, если кто-то  ещё сомневается, ну, не великий, ну что, поделаешь, не всем же быть великими,  зато с выбранным размером, он точно никогда не промахнётся, хоть и не перенесёт его потом на полотно,  в виде обнажённых женских грудей, на котором уже до него изобразили казнь людей… Ну, просто он художник от слова худо, потому что и такие имеют право на существование в нашей жизни...  А почему бы  и нет, а  иначе как бы понравившаяся ему женщина узнала бы, что просто понравилась ему,  и он даже от избытка чувств предложил ей  нарисовать её, ну и что, что только в своём уме, зато в  каком непревзойдённом, почти, как то «Утро стрелецкой казни...» а на его фоне, на фоне виселицы    —женские груди с правильно выписанным размером… Это же уже даже сюрреализм, и не какой-то там  Суриков, а    почти что  Дали, если кто-то  ещё сомневается  в том, что он художник, ну и что, что от слова худо… но художник же...


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217071300491

https://www.proza.ru/2017/07/13/491

Проблема века

Мне говорят, не волнуйся, он вспыльчивый, но отходчивый, всё будет хорошо.

Но разве можно отойти от хронического идиотизма, и разве только это и должно быть  хорошо.

И как же я могу не волноваться? А, если он и   вовсе не отойдёт? То это  будет уже  совсем не хорошо, а очень даже плохо, и  для меня,  в первую очередь…

Мне говорят: ты не волнуйся, это просто он по десятому разу пытается донести до тебя, что надо решать проблему,  чтобы было хорошо.

А что может быть хорошо, если он меня спрашивает, как будем решать эту проблему,  а  я  ему отвечаю -  как-то будем, и предлагаю конкретный вариант...

А он мне опять, солнечный  круг и небо вокруг, но надо же как-то решать, чтобы всё было хорошо.

Но это уже не хорошо, вывернутые мои внутренности почти наизнанку, потому что слышать по десятому разу, что надо решать, я уже не могу, и  от этого  мне уже совсем  плохо.

Он говорит, надо пригласить специалистов, чтобы решили, как быть.

А,  кого я вчера приглашал, и кто они  такие, эти двое, те, что пришли  по моему  вызову, когда текла,  не известно,  откуда  вода, и  актуальна была угроза затопления   нижних соседей..?

А что они сказали, те, кто приходил и смотрел.?

Ах, раз ничего, то надо пригласить опять, потому что я по -  десятому разу говорю, и они  по - десятому разу посмотрят и может быть найдут, ту проблему, которую надо решать, чтобы всем  было хорошо.

Ах, и по - десятому разу ничего не нашли? Ну, ничего, тогда  ты тряхони их за грудки, - говорит он  мне, -  и пусть хоть что-нибудь сделают,  потому что мне так хочется.

Как, по-прежнему делать нечего, потому что не нашли проблемы, не видно откуда  и куда течёт вода, но тем не менее натекает..?

Ну, пусть хоть  сифон в раковине тогда  поменяют, хоть, что-то сделают…

Как,  и сифон не хотят менять,   а что же тогда делать? Нет, всё равно, надо проблему решать, чтобы было хорошо.

Возможно,  надо вызвать специалистов и устроить консилиум, тех, кто сначала строил этот дом,  возводил корявые  стены, и так же прокладывал трубы, потому что водоснабжение ни к черту и потому течёт вода, не известно,  откуда  и куда, но течёт и скапливается посередине ванной комнаты.

Мне снова  говорят - ты не волнуйся, он нервный, и потому вспыльчивый,   но отходчивый, не переживай,  всё будет хорошо.

Но хорошо будет только тогда, когда этот сифон поменяют у  него в голове, а не в кране,  откуда явно вытекает его  серое вещество и нигде не скапливается.

 И   потому солнечный круг и  небо вокруг,  и потому  проблема по-прежнему не решена, нет не с краном и трубами, и текущей водой, а с его головой.

И потому,   мне никогда уже  хорошо не будет, коли уже сейчас всё так  плохо, потому что таких голов, с протекающим сифоном вокруг и рядом со мной нарисовалось   слишком много, и они даже хором не способны решить ни эту,  и ни ту, и  вообще никакую проблему, и в первую очередь со своей головой, которой давно  даже платный консилиум поставил диагноз -  «хронический идиотизм»,  и  из которого ещё никому не удавалось выйти, чтобы хоть ему самому   полегчало, ибо я уже  давно  привык, к тому, что солнечный  круг и небо вокруг,  и  потому решай, не  решай проблему, а она всё равно будет,  даже если её   нет,  и никогда не было…


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217062201116

https://www.proza.ru/2017/06/22/1116