January 27th, 2018

Невлившееся безумие

Кто оказался безумнее, Джек Лондон, пожелавший свести счеты с жизнью, Ван Гог, отрезавший себе ухо, Дали, прибывающий всю жизнь в вечном непрекращающемся хохоте, Мопоссан, видевший и описавший всю грязную правду жизни  и закончивший почти как все... или тот, кто свято поклонялся их вечному мощному таланту?

Пребывая в восхищении, склоняя голову перед этими мастодонтами, принимая все то, что они делали творили совершали,  как данность, и, не выходя за черту дозволенного, во многом согласившись с их сумасшествием, ОН оказался за пределами реального мира, так и  оставшись у границы, разделявшей выдуманное от настоящего.

А вся правда теперь концентрировалась здесь, выплескивающаяся, выхаркивающаяся потоками крови от обессиливания, руки и не только, все было обесточено, связано сверху донизу, и упиралось лишь в то, что быть может, могло помочь обрести свое настоящее «я»

Но вся истинная сущность с упорством, достойным простого человеческого уважения, сопротивлялась нажиму всей нормальности.

А быть сверхнормальным, возможно ли это?

И тот, окружающий кричащий неадекват, давил со всех сторон, охватывая своими щупальцами не только мысли, бегущие и спешащие где-то далеко впереди от всего этого безумия, подставляя подлые подножки в виде игол и прозрачного стекла, наполненного кристально-чистой жидкостью, ведущей к истине, навязываемой кем-то свыше.

ОН долгими непрерывающимися часами лежал, разглядывая мир через призму ограниченности, сквозь матовую прозрачность чего-то хрупкого  бьющегося, в дубовой деревянной рамке.

И пролетающие мимо в облаках стаи и косяки, печально, не радостно, доносили до него отголоски воли и свободы, вдруг ставшей для него чем-то давно знакомым и чужим.
Таланты, сошедшие в ад безумства, все так же гордо шествовали по его памяти, напоминая своим присутствием о  том, как поклонялся не только ОН  их  безграничному восприятию всего окружающего.

Они так цепко держали его мысли в своих руках, давая понять, что с ним навсегда, что наконец, ОН понял, нет не были они безумны... такие же, как ОН, повернувшие свой ум супротив жестокости, происходящего сумасшествия там, откуда его выдернули, заставив внимать не правде, а лжи, погрязшие в распутстве и окунувшие по локоть руки в кровь себе подобных, все благо обернув во зло. Распяв того, кто желал вести, наставлять на путь истины, и продолжая поклоняться мифу, выдумке взошедшего на крест, с оглядкой на творящееся безумие, в которое все больше и больше сами погружались, неумолимо затягивая в пучину грязи всех и вся.

И, оглянувшись на себе подобных, только здесь, поверженных навсегда, Он понял, что то, приписываемое сумасшествие им и прочим сделало безмерно счастливыми  всех тех несчастных, которые потонули в непонимании  своей нормальности, и совершенно нет возможности быть сверхчеловеком, упиваясь торжеством своего ума, в желании что-то донести, перевернуть происходящее, катящееся в бездну жизненное безумие.


© Copyright: Марина Леванте, 2013
Свидетельство о публикации №213051301331

https://www.proza.ru/2013/05/13/1331

Световые блики

По небольшому перекрестку туда и обратно, дребезжа по громким рельсам, проворачивая железные колеса, передвигались трамваи, перевозя, глядящих в окна пассажиров. А по  соседней улице того же перекрестка,  мягко шурша шинами, цепляясь штангами за высокие провода ездили троллейбусы. И уже теми же длинными световыми бликами перемещались по матовому светлому потолку, цепляясь за сознание спящего в темноте большого помещения, охваченного ночным спокойствием и гулкой тишиной.

Лежащее на чем-то мягко-жестком тяжелое, не просыпающееся тело, периодически не резко вздрагивало, длинные волоски ресниц мигали, потом блики, проехав по верхотуре, куда-то исчезали, и вновь наступала мертвая тишина, эхом отдающаяся в огромном периметре воздушного пространства.

Но с рассветом все путешествующие  ночью по потолку разноцветные полосы исчезали, и в распахнувшуюся реальность наступившего дня выплескивались забытые сновидения, сдобренные темным грохотом проезжающих мимо  троллейбусов.

И вот, в распахнутые объятия светового дня, сменившего  глухое  темное ночное безумие, несутся забытые в отдыхе звуки,  сливающиеся  в общую какофонию дребезжания, звонов, шуршания, шелеста переворачиваемых книжных страниц...

А с желтоватых, пожухлых листов,  с «ятями» и без,  слышен тихий разговор, выливающийся в чей-то диалог, подразумевающий за собой события и действия, экшен и финал. И все это с грохотом и сожалением концовки закрывается массивным, почти картонным переплетом и помещается обратно в гущу таких же,  стройными рядами стоящих в молчаливом ожидании в пыли, окутавшей вечностью изложенного и чего-то  кем-то  недосказанного.

Но в опустошенную молчаливость вдруг со свистом врывается свежесть прозрачного весеннего воздуха, окутывает своей живостью потолок, стены, мягко опускается на пол, закружившись в пустоте помещения, на мгновение повисает над задумчивым телом, и так же внезапно покидает его, оставив в той глубине диалогов и действий происходящего только что.

А следом, через какой-то промежуток, уже не весело и звонко, а душно и жарко,  в то же звенящее стекло прокрадывается полдень и накрывает с головой свой удушливостью, как бы давая понять, что все осталось позади, за тем,  закрытым,  почти картоном, и вовсе это не твое, а чье-то, описанное кем-то, а то, что здесь, совсем другое, реально смотрящее своими черными зрачками в пустоту происходящего.

И настигает неожиданное озарение чего-то не пройденного, не законченного, но так желанного, обещанного кем-то, но не выполненного, и,  на мгновение, пытаясь оглянуться, задержаться, зависнуть в своей боли, как во мраке пустоты, как тогда,  когда те самые разноцветные блики спешили поверху, тело резко вздрагивает, а на минуту помрачневшее сознание устремляется в глубь будущих времен, предвещающих огромные перемены, еще не пересказанные ни кем, со взлетами и падениями, ударами, смягченными ощущениями чего-то светлого и бесконечного, никогда не  заканчивающегося экшена и финала.


© Copyright: Марина Леванте, 2013
Свидетельство о публикации №213051202027

https://www.proza.ru/2013/05/12/2027

Клоун в колпаке и с бубенцами

Потухшая сигарета, дрябло мерцающая красноватым кончиком,  раздражала. Но больше понимание, что только что покурил, а привычка не вынимать изо рта свернутую  и набитую табаком  трубочку не давала покоя. Тяжко вздохнув, продолжив  нервно крутить между пальцев новую, только что вынутую из пачки, Давид Михайлович,  грустно приподняв коротенькие  брови, всё же щелкнул зажигалкой… Глубоко затянулся и выпустил сизое колечко дыма прямо в направленную на него камеру со словами:

- Кучки пьяных в хлам,  на тот момент,  может быть уже полицаев, но  они именовали себя айзсаргами,  окружили хоральную синагогу,  согнали туда  вместе с находившимися  уже там людьми,  окрестных евреев   и тех, кто пришел туда на молитву, заколотили досками окна и двери и подожгли…. тех,  кто пытался вырваться, расстреливали… немецких солдат  там не было…

Огонёк камеры продолжал мигать, кончик сигареты тоже, брови домиком  продолжали живо перемещаться по низкому  лбу, дым валил изо рта,  неспешная речь лилась рекой дальше:

- Я родился в Риге в 56–ом  году и всегда почитал себя латвийцем. Когда встал вопрос о независимости,  я считал,  что надо голосовать…  нас всех уверяли,  что мы получим независимость от Советского Союза  и будем строить свою красивую маленькую уютную Латвию, где у всех будут равные права.  После чего, -  с глубоким вздохом, не  понятно от чего больше,   от проникшего в этот момент  в лёгкие никотина  или от сожаления,  продолжил интервьюируемый, -  в 93 –м  году  был принят закон о  гражданстве,  и  я был зачислен в число изобретенных латвийскими  властями неграждан…

 При этих словах Давид Михайлович глянул из-под очков в золотой оправе куда-то вверх, потом опять вниз, тоскливо пробежал глазами мимо пепельницы с тлеющей в ней сигаретой и,  уже традиционно пыхнув в камеру,  с ещё большей грустью в голосе  добавил, тыча пальцем в обложку маленькой книжицы:

- Я  вынужден был получить вот этот паспорт, на котором было написано в переводе с английского языка, «паспорт чужака» или «паспорт инопланетянина»…

Это шли съёмки нового документального фильма о неизвестной истории Прибалтики…

 Кому неизвестной и что там было не известно,  не совсем было понятно, но то, что было сказано после показа отснятого 47-ми минутного ролика, поражало гораздо больше, чем события, показанные на экране кинотеатров… И о режиссёре данного фильма, которого назвали никак иначе, как знатный  комбайнёр на хлебной ниве антифашизма…  А уж о Давиде Михайловиче отзыв был ещё более претензионный  и звучал он вот как:

«Изрядно позабавила незамысловатая история «антифашиста» из Риги Давида  Корешковича. По собственному признанию, в СССР он был ярым антисоветчиком, радостно и с большими надеждами голосовал за независимость, но этого не хватило для того, чтобы стать полноценным гражданином свободной Латвии. Удивляется теперь: как же так, ведь я заслужил буржуинство, а вы меня в неграждане, в aliens определили! Этому другу министра внутренних дел Латвии  не хватает только колпака с бубенчиками, всё остальное при нем»

Собственно, об этом речь и пойдёт -  о колпаке и о бубенцах, потому что о фильме, как о новом «шедевре» от режиссёра-комбайнёра  уже сказали своё слово специалисты.

***

 Да, Давид Михайлович и впрямь родился в прибалтийском городе Рига. И да, он и на самом деле был против советской власти,  проработав  в те,  не лучшие для него времена   в гарантийной мастерской по ремонту радиооборудования,  и заняв потом место заведующего этой конторки, за которой он бессменно сидел и  думал только об одном, как бы так сделать, чтобы ничего не сделать, но заработать   и побольше. Правда, были у него ещё  и другие мысли, заботившие его уже в то время его молодости и  так  и не  покидающие  до того момента, когда он дымил в камеру и  режиссёр записывал его слова. А выражаясь его же словами, это его  «пися». Главный предмет его  мыслительного процесса. Он так любил, холил и лелеял свой половой орган, который считал самым важным в своей жизни, что и именовал так ласково, словно любимого зверька – пися или моя любимая,  тоже пися. И совсем не важно, что эта пися была так мала, что с годами, когда его живот уже напоминал не просто небольшую округлость от съеденного  и выпитого, а огромную гору, на которую,  вряд ли захотел бы влезть даже  Магомет, потому,  видно,  умный человек  и  обошёл этот предмет, что  давно затерялась за холмами, а не долинами его брюшноого пресса. От чего Давид Михайлович часто приходил в уныние и  с грустью в голосе, подняв по привычке  брови домиком, приговаривал:

- Ну, вот,  скоро я её совсем не увижу, мою ненаглядную и любимую…

Что собственно,  и действительно было  весьма ожидаемо, учитывая, что,   как нам теперь уже всем известно,  антифашист,  не только зав. гарантийной мастерской горазд был  покушать.  И не только. Готовить он тоже очень даже  любил. Чем и приводил в неописуемый восторг своих друзей и знакомых, своими кулинарными изысками, когда те приходили к нему в гости.
Collapse )