December 10th, 2017

Иная порода

Мне всегда казалось, что солнце для всех людей светит одинаково  -  одинаково,  ярко и жарко или одинаково, блекло и холодно, что облака,  разливающиеся бесконечной  синью в высоте и водным потоком на земле, тоже для всех и каждого, кто ходит по этой земле. Но по мере взросления,  из книжек я узнавал, что не всё так, как мне думалось и хотелось, что даже солнце на севере очень студёное, а на юге оно разгоняется до температуры шкварчащаго масла на разогретой сковороде,  и что там,  где холодно  живут одни люди, а там где парит и жгуче ярко светит – совсем другие.
 А песни,  что неслись с экранов кинотеатров о том, как нам всё равно, а нам всё равно, будь  ты хоть белый, хоть чёрный или в полосочку и серо буро малиновый,  мы всё равно к тебе, как к себе,  были банальной лживой пропагандой о братстве пятнадцати республик, чтобы дружили, словно не разлей вода, так было задумано партией и правительством, дабы отличиться и выпендриться при построении нового общественного  строя. Потому что, как оказалось,  уже зомбированных раньше не перепрограммировать ни за какие коврижки позже.
 Они привыкли, эти массы человеческие,  к той истории, внушаемой им с детства,  что евреи,  народ -  гонимый во все века, вот пусть и гонят их дальше….  что решили иудеи, будто  они лучше всех и за это их принято ненавидеть, вот и продолжим начатое, не смотря на новую программу, что пытаются нам внедрить о всеобщей любви, только что-то у самих программистов не очень получалось придерживаться своих новых правил и вероучений. И, к сожалению, не смотря на песенки, несущиеся с экранов, в жизни всё же  было совсем иначе.

Я это осознал гораздо позже, когда волей случая оказался вновь среди белых в редкую и частую  крапинку  берёзок и бесконечных полей и равнин, правда, почти не засеянных колосящейся пшеницей и рожью, как тоже исполнялось,  когда-то  в песнях про русское поле,   оставив позади себя безбрежное холодное море с таким же неприветливым  в осеннюю погоду, жестким тёмным  песком под  раскачивающимися  соснами и елями, что убаюкивали даже в ненастье своим  заунывным стоном  колыхающихся толстых веток, покрытых зеленовато -  бурой хвоей.

Я ещё помнил, что являюсь носителем знаменитой русской фамилии, которой назван здесь в  столичном жерле национальных страстей, переулок, что я бы  русский  выучил только за то…

Но довольно быстро усвоил, что я не тот, другой, и даже говорю с акцентом, с каким? Это малопонятно даже для тех, кто такое утверждал. Когда я впервые  обратился за помощью к зверушкам, что именуются в природе ленивцами, и которые повисли в позе вверх тормашками на деревьях, заявив, что они тут, а вы, то есть и я, там, внизу, дабы найти себе жильё, состоящее из квадратных метров, за которое предполагалось  ежемесячно платить баснословные бабки, услышал этот пресловутый, ставший здесь культовым и таким важным  вопрос:

- А вы русский..?

А следом требовалось внести залог этим, кто,  побежав за бумагой, не мог слово «корова»  и «собака» написать без ошибок, сложить правильно слова в предложения и фразы, чтобы не обмануть их надежды на заработок, и кинуть того, кто говорил,  по их мнению,  с акцентом.

Да, с таким же акцентом и на таком же наречии, что и написаны все книжки Львом Толстым  и Чеховым, тем витиеватым с ямбами и хореями языком Пушкина,  Лермонтова разговаривал я, но не  тот, кто писал,   старательно выводя буковки в   бумажках-объявлениях о сдаче   жилья в наём, которыми увешаны почти все фонарные и телеграфные столбы на улицах этого города, и в которых чёрным по белому выложено: «ТОЛЬКО СЛАВЯНАМ, и только БЕЗ-  или можно -  ДЕТЕЙ и ЖИВОТНЫХ… эти тоже попали в чёрный список сегрегантов.
Collapse )