October 31st, 2017

Порхающий индюк

«Я вечно «летаю» будто и не хожу по земле…»

Жорик, которому давно было ни много, ни мало, а лет так, "надцать", шёл по улицам своего  родного города,  и  звон в ушах, ласкающей слух мелодией отдавался в его голове, не умудрённой возрастными сединами и не отягощённой разного рода думами.

Он шёл, а,  на самом деле,  ему казалось, что летел, почти порхал.   Ощущение внутреннего полёта не давало ему покоя.  Понимание, что не птица  и не  летает, тоже даже не  возникало в той полости, наполненной не  чистотой сознания,  ни серой мыслью тёмного жидкого вещества, а только чувством гордости за   самого себя, и  до такой же  степени, что на спине, уже им самим  ощущались  огромные крылья, которыми он,  Жорик даже не пытался махать, они и так самостоятельно несли его всё выше и выше, поднимая над куполами церквей и крышами  того города,  в котором   родился и вырос  этот герой, которому давно было лет так "нацать" и который чётко знал, что умён, правда, вот с образованным,  как-то не выходило, тут не хватило  пафосности птицы породы  индюк, чтобы приписать себе ещё  и эту несуществующую, на самом деле,  регалию.

И потому ничего не оставалось, как чувствовать себя грозным орлом,  с   широким размахом своего оперенья, торчащего из его лопаток, прямо на спине, в  надетом кожаном пиджаке для солидности…  Вот они то, эти крылья, только размером с воробьиные, так они  выглядели, если не сверяться  с  тем, что считал сам  Жора, их обладатель,  и были цвета той жидкости, которая по обычаю,  заполняет   пространство в голове каждого человека, называемое  черепом,  и  которое оставалось  абсолютно  пустым у этого орла, коим ощущал себя Жорик, но которым правда, не видели его окружающие, что, конечно же, не только не волновало его самого,  но и   попросту в  те его пустоты не приходило.

Зато,  его полностью пустая  голова  привносила лёгкости в его личную жизнь, хоть и несколько  отравляла существование другим, а, главное,  придавала лёгкости его походке, и того ощущения  птичьего полёта, когда вознёсся над вершинами, и решил, что умён, так и  оставаясь на земле и  дурачком. Чего, конечно же, не мог знать он сам, этот летатель  над всеми и вся, почти знаменитый Икар или Маленький  Принц.

Тем не менее,  словно радостный звон  колокольчиков, после удара по гладкой   поверхности, жестяной полой  банки,  звучала   музыка    счастья и гордости  за   себя, в его пустой   голове,  а следом уже и хоровым пением гремели бубенцы, висящие  на огромных  ушах этого    человека, которому  давно было даже  за "нацать", и который всю свою жизнь только и делал, что  мнил себя умным, потому что образованным не был, то есть знаний в том черепном пространстве за долгие годы   не накопил,  так и   оставшись  навсегда,  в глазах других  дурачком, а в своих -  той птицей, которая, правда, всё же не летает,  и  всё же называется -  пафосным индюком, и  в голове которой вместо серого вещества, всегда радостно звенели колокольчики, возвещающие об очередной   возникшей  идее, когда всем людям, оказавшимся  случайно и не дай-то  бог,  рядом с ним,  положено было кидаться  врассыпную.  Ибо дурак,  ещё и с инициативой, это всегда хуже некуда, пусть и мнящий себя птицей  высокого полёта,  которому ничего не оставалось, кроме того, как от лёгкости в пустой голове, наслаждаться  хоть лёгкостью  в  своей походке, очаровывая тем самого себя, и вводя порою,  в заблуждение окружающих, но только до того момента, пока в этом полом пространстве не возникало идеи, как прослыть или хотя  бы, как  показаться умным...
  Умнее, чем есть на самом деле, чтобы при полёте случайно не задеть  крыльями  за электрические провода, и не стать тем индюком, что приобрёл соответствующий вид, когда попытался о чём-то подумать, а попал, как всем известно,  в  суп. И вот,  на этом-то  месте  его заурядная  история и закончилась, собственно, как и история  Жорика,  и уже даже колокольчики радостно  не звенели,   а грустно повесив свои синие  головки, лежали увядшим  венком на земляном холмике,  означающим, одно -   что,   сколько не летай в собственном  сознании и предствлении о  самом себе,  всё же надо бы мыслить   приземленнее,  дабы    ещё при жизни никто не задал тебе, для многих  давно ставшего  риторическим,  вопроса... «А,  как тебе  так  живётся,  без  мозгов - то?»  И не назвал бы  тебя   безмозглым  колокольчиком - пустозвоном,  как того заслужил, а вовсе  не птицей, которой никогда и  не был.

21.10.2017 г.


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217102100915

Нофелет сегодняшних лет

- Мороженое, мороженое… самое вкусное, самое натуральное….  никакого молока… - выкрикивал молодой  парень,  с  трудом протискивающийся  сквозь толпу пассажиров,  занявших свои стоячие места в  пригородном поезде, потому что сидячих  им просто   не хватило.

- Шубка, вот смотрите, из натурального материала под норку... -  пыталась втюхать свой товар, такой же,  как и натуральное мороженое без капли молока, женщина средних лет, расположившись в служебном помещении ипподрома, где обычно  проходят лошадиные торги, не только бега,  а не торговля женскими шубками под норку. Тем не менее...

- Это пальтишко писк сезона... прямо из Франции... прямо от Шанель...- не унималась дама, вытаскивая из огромной сумки,  один товар  за другим, как фокусник,   выдёргивающий  из цилиндра,  то зайца,  то кролика за торчащие оттуда  длинные  уши, что при  любом  раскладе оставалось фикцией – вытащенный кроль или заяц.

Но  фокусник-кудесник  хотя бы этих зверушек не кидал вам прямо  в   руки и не предлагал их  непременно и   сейчас же  купить.

А тут всё цирковое представление упиралось не просто в купленный билет, а в покупку аксессуаров для фокусника,  это был просто цирк шапито на выезде, учитывая, что фокусы приехали  лично к вам, пусть и на рабочее место,  а не домой. И потому в лучших традициях  шамана, почти отбивая чечётку пальцами рук  о  бубен, дородная  дама трясла перед покупателями,  коих собралось почти весь конюшенный двор, своими брендовыми  тряпками, пытаясь вытрясти из  этих  лохушек  побольше их кровных  денег. И всё кричала, напоминая того мороженщика:

- Шубка из натурального материала под  норку... Берите, не ошибётесь...


****
Но это было чуть позже, потому что  шубка под норку была козырным тузом под завязку, а пока что:

- Ой, вам так идёт  этот чёрный цвет, - всё не уставала нахваливать свои китайские  пальтишки от Шанель, шаманша. – Вы в нём так помолодели, вот, только что  вам было 50, а сейчас вам  уже 40...

И она тут же, услужливо  поправила  воротничок на этом брендовом барахлишке,  прямо на клиентке,  чтобы оно  выглядело поприличней...  Ведь за него полагалось сейчас срубить бабла, как за истинный Париж. Не важно, что он, да и вся Франция расположились  в Твери, так в центре же, почти что в центре Парижа, там у неё, завязаны прочным   узлом  тесные контакты с фабрикой того барахла,  гордо называемого ею   итальянскими вещичками...

Ну и что, что только что были шанелевскими, могут немного побыть и  валентиновскими, тем более, что прибыли они из Милана, там у   неё, у этой цирковой  шаманши, тоже плотные  связи...

И вообще, какая разница, откуда она их приволокла, бренд,  он  есть бренд, пусть и пошитый на коленке у китайского кооператора, расположившегося со своей швейной  машинкой в местной подворотне, арендованной у дворника  дяди Васи.  Никто же его там не видел, ну, так в чём проблемы-то..? Почему бы портному по имени Х Ван Бин не стать  каким-нибудь  Валентино, вон, у   них и  имена даже на одну и ту же   букву начинаются, Ван  и Валентин... почти  никакой разницы, можно даже спутать, Х Ван бино и Валентино.

- Ну, да,  - согласно закивала лохушка-покупательница с  конного двора... -  похудеть немного вот,  только надо... Как думаете, получится..? – с тоской  и надеждой в глазах одновременно  обратилась она  к шаманше, которая   в этот момент нырнула  с головой  в свою волшебную сумку-цилиндр.

Тем  временем лохушка всё пыталась соединить две полы воедино, чтобы застегнуть подошедшее ей  и так молодившее её пальто чёрного цвета,  хотя бы на две верхние пуговицы.

- Ну, конечно же,  вы похудеете, - донеслось  глухое и более  чем  оптимистичное  откуда–то из недр сумки.

И тут же голова вынырнула  из неё, с новой  идеей и с тем козырным тузом, держа  в руках почти выигранный  лохушкой приз, правда,  совсем не бесплатный, норковую шубу за 20 тысяч  деревянных рублей.

-Так берите тогда  два, это же Коко…  и вы  же  ещё  похудеете,   я вам уступлю в цене,  таких в магазине  нет... у меня же контракт с фабрикой, прямые поставки из Франции...

Разумеется, лохушке и в голову не могло прийти, каким способом она будет худеть, для того, чтобы  втиснуть свои телеса 54 русского размера  совсем не во французский размер и не во французскую вещь, она даже не догадывалась,  как   будет бегать за  обманувшей её шаманшей, сбрасывая по дороге во время спринта-марафона   килограммы, когда  купленная ею натуральная  норка станет искусственным  зайцем, и что произойдёт это довольно быстро. Зато она будет одна во всём  городе щеголять в шубке из лысенького зайчика от кутюр, оставшись при этом без купюр. Но ведь   похудевшая и сильно помолодевшая.  И совсем  не важно,  уже,  от чего именно…

****
 И потому торги продолжились...  и они всё больше напоминали всем известный  «Нофелет»,  но уже теперешних лет, когда точно так же, пусть и не в конюшенном дворе, а в КБ   пришедшей цыганкой предлагалось купить  вещички, произведённые на Западе, с той лишь разницей, что те были пошиты  реальными цыганами, а эти  китайцами, но  и тогда и сегодня их придумала, конечно же,  Коко Шанель, которая, интересно, догадывалась  ли  еще при жизни, как будут потом, уже в наши дни,  эксплуатировать её имя,  мешая его  с китайским  фальсификатом, который будет производиться  в какой-нибудь  Рязане,   засевшим  там  пошивочным  китайским десантом.  И такая же  участь постигла всех давно уже почивших и ныне здравствующих  кутюрье, чьи  имена   бессовестно  лепили теперь   на дешёвый ширпотреб, пусть даже  и привезённый из Франции или из  Милана, но ведь и туда  заброшенный  вездесущими  китайскими   умельцами, чтобы потом оптом быть  скупленным   нашими  шаманами и шаманшами и  уже на нашей территории, не ограничиваясь конюшенным двором,  кричать  снова и снова:

- Купите, купите, мороженое,  самое натуральное, ни капельки молока и сливок, только одно молочное и сливочное мороженое по цене натурального,  натуральной  норковой  шубки, пошитой из искусственного зайчика или кролика, того, что вытаскивал на бис каждый раз фокусник, для  тех, кто просил, и кому нравилось, чтобы его обманывали, заплатив за это представление свои кровные бабки, чтобы услышать, как помолодела, как стала солидно  выглядеть,  в свои  и так пятьдесят, но ведь похудеет же, мотаясь за тем, кто всё же удачно обманул,  назвав зайца норкой. Просто он  не зоологовед, и норок тоже  не выращивал на своей ферме, он их вообще,  в глаза не видел,  просто он продавец–шаман, готовый обмануть того, кто обманываться рад.

  Ну,  хоть,  как в анекдоте не предложил бесплатный мешок картошки  бонусом к купленной за баснословные бабки  шубе, уже не так обидно будет той лохушке, которая решила похудеть, только   ради того, чтобы   стать счастливой обладательницей  пальто от китайской мадам Шанель, купленном в самом центре конюшенного двора, почти побывав в  центре Франции,  в самом Париже, где у знакомой теперь ей  шаманши тесные  связи, с китайской  мафией,  завязанные плотным узлом,  и тот самый  Нофелет теперешних  лет,  что  никуда  не исчезнет, ни  сегодня,   ни   завтра,  и вообще никогда, пока на него будет столь  бурный   спрос, оправданный каждый раз   простым желанием  похудеть и глубоким  поклонением    простым бумажным   бирочкам, на которых совсем   не случайно  попутали  надписи, написав Валентино вместо Х Ван бино...

17.10.2017 г.


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217102001431

Английское сукно

- Ну, давайте уже перейдём на «ты» и начнём отношения...

Как, вы  не хотите и вам неудобно? Неудобно, потому что мне 63, а вам 37,  и потому что я генерал?

Но я генерал в отставке, и потом мне иногда бывает 57...

Что, и   57 всё равно очень много?

Ну, хорошо, тогда 56, так лучше?   Хотите, чтобы я   ещё чуть занизил  свой  возраст, нам же надо  начать отношения?

Как, какие отношения? Наши отношения...

Нет, ну, генеральские погоны я не могу снять...  А, знаете, у меня в шкафу хранится китель в  полковничьем  звании…  Всё никак не выброшу...  Отличное английское  сукно...

 Вы не знаете, что такое английское сукно..???  Ну-уу,  мать,  ты даёшь...

А вот Ленка знала... Она вообще меня знала, когда я был полковником, и теперь знает...  Только я с ней давно уже…  Нет, ничего и не было... Никогда... А вот мы сейчас ей позвоним, чтобы узнать, что ничего и не было.

Как не надо, почему не хочешь? Но она знает, что это такое,  английское  сукно. Вот, пусть и расскажет  тебе... И заодно, про то,  что у нас с ней  ничего не было. Она вообще, моей подследственной была… Как же я её тра... травил  на допросах... Какая это   была ба...  барышня, воровка ещё та... Ну, просто преступница...

Я её раскручивал тогда, когда Япончика   пас...

Да, нет, это не японец... Нет, я не на лугу его пас...  Нееее,  ну, мать ты даёшь, ты  не знаешь Япончика...?

Ну, а Ленку то ты хоть знаешь..? Не знаешь и Ленку? Какая баа... барышня была... А вот, она знает, что такое английское сукно...

Вот мы сейчас ей позвоним,  и она расскажет... Как,  что расскажет?   Что не было у нас с ней ничего... И отношений  тоже.

Правда, как-то она мне звонит... Нет, не по поводу сукна консультироваться... Она вообще мне иногда звонит... Нет, это уже после окончания следствия... Нет, ну не мог же  такую б... барышню бросить на произвол судьбы... Короче, она звонит и чуть не плачет в трубку:

 -  Сашок...  -  говорит.

  - Да,   Сашок  это я ... Ну и  что, что 63, иногда мне бывает и 57...  Ну,  генерал, ну и что…?  Да, генерал...  а тогда полковником был...  Да, нет, не было у меня  с ней никаких отношений.  Это я тебе предлагаю: давай уже, перейдём на «ты», и начнём отношения... Что значит, относительно чего? Относительно меня, конечно же... Ну, не хочешь, так я   тебе про Ленку тогда...

Да, не было у нас  с ней ничего… Просто она мне иногда звонит, ну, не мог же я тогда ба... барышню в беде бросить, тем более, что она- то,  в отличие от тебя,  мать, отлично знает что такое английское сукно...

Ах, ты тогда ещё не родилась? И ты почти ровесница моему сыну,  и даже младше него..?

 Но, всё равно,  это не повод,  чтобы  не знать,   из чего пошит мой полковничий мундир, и  почему я не могу до сих пор с  ним расстаться...

А вот, Ленка знает...  Да, знает, потому что он висит в моём шкафу и она его там видела.

Да, нет же, не  было у меня с ней никаких отношений… Ну, просто эта б... эта  барышня, мне помогла тогда стать генералом... Да, нет же, она мне не вручила награду за стойкость и  мужество во время допросов...  Она мне контрабандные камушки отдала тогда… Что это  значит,  контрабандные камушки?  Ты и таких вещей  не знаешь..?

Ну, мать, ты даёшь...  А что я тогда тут с тобой делаю? Время своё  трачу, отношения пытаюсь завести какие-то. Предлагаю перейти на «ты»,  а мне уже 63 и я,  как-никак генерал...

 Да, меня  зовут  Санёк, ну и что?  Так у меня же   с ними уже   отношения...  Я и тебе предлагал... Но,  вы даже не знаете, что такое  английское сукно...

А вот, б#дь Ленка всё  знает, и где оно это сукно продаётся,  и где костюм из него мой висит, и какой размер этого костюма, и не только костюма, между прочим,  но у меня нет с ней отношений,  а тогда были, я вам соврал… И  звонить бы ей я  не стал, это я просто так, хотел с вами отношения завести, но забыл, что давно генерал и что мне  давно   не 57, а 63, и что сыну 42, а вам 37, ну, просто я тот мундир из английского сукна давно не примерял, и думал, что всё ещё  так же молод и  потому не выкидывал его,  держал  на случай новых отношений...

 Ну, с кем, с кем..? Ну, вот, хотя  бы с вами.   А  вы оказывается,   даже не знаете, что это  такое -  английское сукно...

Вот, потому  у нас с вами ничего и  не получится, тем более, что Ленка знала все мои размеры, и не только того мундира с полковничьими звёздами. Она ведь ещё та б...  та барышня была, не  чета  вам...  Просто она давно выросла,  а я – нет,  вот потому,  я так и остался Саньком, хоть и в генеральском чине, правда, забыл сказать, или  всё же сказал?  Я  давно генерал  запаса и я так одинок...

Потому что у меня ни с кем не получилось построить отношения. Ведь только Ленка знала, что такое английское сукно, и потому мы  были с ней на «ты», Она такая ба... такая барышня была, не  чета  вам... И мы были тогда оба молоды, но наши пути разошлись... И собственно, в память о тех годах я и храню в шкафу тот мундир, а не потому,  что он из английского сукна и такого сейчас нет, как   нет и  тех лет, когда я допрашивал Ленку, и  не    потому что она была подследственной, а потому что у меня с ней были отношения.

Нет, сейчас нет... Нет, и позвонить мы ей не можем, потому что её давно в живых нет. Я же вам говорил, что наши  пути однажды  разошлись... Просто  она умерла, а я – нет, но в память о ней я и храню тот мундир из английского сукна, размеры которого и не только,  она знала, а вы – нет, и потому   с вами у нас отношений никаких не будет...

 Время уже ни то, оно давно ушло вперёд, вам -37, а мне – 63 и я  давно не молод, хоть и зовусь Санёк, но я же генерал, и даже уже  в отставке,  и потому вы уже никогда не узнаете, что же это такое,  отличное английское сукно, из которого был пошит мой полковничий  мундир много-много лет назад,  уже даже   в прошлом столетии…

Потому как сейчас 21 –й век, а я всё  так же одинок... Но мне, если честно,  другого и не надо… Это я просто так, на всякий случай и по старой памяти сказал:

- Давайте  уже перейдём на «ты» и начнём отношения...


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217062600406

Беспроигрышный выборный водевиль

Собрались как-то раз, почти, как в басне  у  Крылова  про квартет,  на сценической площадке - бывший актёр и всегдашний  диссидент,  два обиженных  представителя оппозиции и пригласили  тоже бывшего, но не актёра,  а бывшего   члена общественной палаты, чтобы обсудить в этом   узком семейном  кругу  произошедшие  выборы во власть, в которую эта четвёрка, конечно же,   не попала, а иначе, что было бы обсуждать и чего было   собираться.

И,  тем не менее, встретились  они в помещении, которое снимал для своих  постановочных спектаклей, называемых   новомодным языком,  стримами,   бывший  актёр и сегодняшний, как  впрочем,  и вчерашний  диссидент, всегда придерживающийся, закономерно левой  направленности в своей диссидентской  деятельности.

И, как хозяин арендованной студии, первым и  взял слово, произнесённое на снимающую домашнюю видео камеру:

- Уважаемые дамы и господа..!

 Начал он   с нахрапу, и тут же, глупо ухмыльнувшись,  со смущением или по привычке,  пригладил левой  рукой  свою весело  светящуюся   лысину.

 - Давайте начнём с того,  что  скажем нашему тоже уважаемому зрителю  о том, как неимоверно  вырос рейтинг  наших передач…

 И он опять пригладил лысину, расположившуюся по самому центру  его  почти  квадратной головы,  и потому сильно   напоминающей    кубик рубика, потому что и остатки  его  волос были разного цвета, будто квадратики,  которые необходимо  было собрать в одно квадратное кубическое    целое.

Сидящие напротив него приглашённые гости,  за абсолютно    пустым,  не покрытым   даже скатертью,  столом,  на котором  не виднелось  и  графина с водой, чтобы можно было хоть  высохшую гортань промочить, обиженные властью  оппозиционеры, не прошедшие туда, куда так хотели, тоже радостно и согласно закивали в унисон  словам актёра-диссидента, который  сказал,  ещё  что-то по поводу того, с помощью,  кого так подлетел рейтинг их  передач, снятых почти для   домашнего  видео. Ну,  разумеется же,  за счёт дорогих и любимых  зрителей, которые не поскупились и не только оформили подписку на  серию этих кинороликов, больше напоминающих  нескончаемый водевиль,  но и поставили не счётное количество лайков этой замечательной передачке про выборы,  что тоже, конечно же,  было очень важно,  как и облайканная народным телезрителем   реклама,   что  было не менее значимо, чем поставленные лайки  очередному  стриму  от этого  актёра-диссидента.   И потому он,   в заключение  своей благодарственной речи,    не забыл  произнести  слово «увы», а следом слово  «деньги», что прозвучало  как «но, увы, мы вынуждены попросить у вас ещё  денег»,   и это на самом-то  деле, и было  самым главным во всём его речевом потоке. Как и последовавшее  следом перечисление всего того, куда  ушли   эти,  «увы деньги», названные им пожертвованиями,  и  опять, выражаясь современным,  новомодным языком, донатами,  как то: на  аппаратуру, ту, что сейчас снимала его любимого,  спикера  и диссидента,   микрофоны, в которые опять он, спикер и диссидент,  тоже сейчас говорил,  ну и всё остальное, и  всякое разное,  без чего просто  не могло  бы  состояться  этого  курьёзного   шоу, названное кем-то важно   стримом.

И, тут же,  как в подтверждение этим  его словам,  внизу экрана побежала мелким шрифтом  периодически пускаемая  бегущая  строка, предназначающаяся  исключительно  для фом  неверующим, та   информация, в которой говорилось о том,  сколько  же   денег  уже поступило на все эти,  необходимые до чёртиков  расходы, правда,  куда были потрачены, почему-то  не упоминалось… Забыли!   Но,  по мнению изобретателя  этого анонса, бегущая строка с цифрами,  должна была бы  подстегнуть зрителей  на ещё большие  пожертвования-донаты, для того,  чтобы так понравившаяся им передача и дальше стремительно и  в том же темпе, как росли эти левые доходы,     развивалась.

 И потому начало этого домашнего видео, подготовленного для народа всей страны об обиженных оппозиционерах, сразу   сильно напомнило не уроки мос.  выборов, как оно было названо, а сбор пожертвований на эти  прошедшие уже  выборы.

Тем не менее, начатая  и спетая  на «ура» увертюра   бывшим актёром и диссидентом на этом  не закончилась,  и он продолжил  взятый низкий  старт,   перейдя к обсуждению  уже  другой темы, а именно,  вдруг вспомнив,  что их дружная команда, почему-то ещё  не  вся в сборе. Не хватает четвёртого,  того, бывшего общественника из ОП,   который тоже остался за бортом халявной жизни.

Диссидент, продолжая    глядеть  прямо  в камеру,  и  привычно  глумливо усмехаясь, что являлось его обычной улыбкой,  когда  его маленькие  глазки становились совсем не видимыми,  всё  периодически оборачивался  вокруг себя, будто что-то искал,  и  всё вопрошал в  микрофон, купленный на пожертвования,  словно  Снегурочка  на  новогодней  Кремлёвской Елке:

- Ну, где же наш, Иванов Владимир Петрович…? Вот он уже идёт, идёёёт – пропел на конце своей речи новоявленный массовик-затейник, -  уже идёёёёт , -  ещё раз выжидающе  повторил он и тут же замер на этой длинной высокой ноте,  застыв в напряжённом  ожидании, будто  сейчас  должно было  произойти  что-то ужасное или  из ряда вон выходящее…

Но,  так как ничего,  так и   не произошло, то осталось только громким голосом   воззвать к сидящим:

- А, давайте все вместе и  хором, громко позовём нашего бывшего члена Общественной Палаты…

- Иванов, Иванов…  приходи..!

Что больше  прозвучало  бы как   -  Леопольд,    подлый трус, выходи...

Но потому  как приглашённый хозяином  передачи  гость, так и не появился на пороге комнатушки, гордо  называемой  «Моей киностудией», то  ему, хозяину,   ничего не оставалось, как обратить своё внимание на пустующий стул,  спинка  которого  сиротливо торчала из -под  голого,  по- прежнему,  стола,   и потому актёр не замедлил, вновь пройдясь по своей лысине,  теперь уже двумя руками сразу,    снова заговорить,  хотя, вроде,  он   ещё и  не останавливался, это  пришедшие к нему в гости   его  оппозиционеры всё  так же дружно  молчали и так же дружно кивали,   согласно его нескончаемому   речевому потоку, в который   они, на самом деле,   не имели возможности,  вставить  свои даже  три копейки,   не говоря уже  о пяти. Впрочем, им  по любому всё нравилось, всё то,   о чём говорил актёр,  они   были согласны и более того, не возражали, чтобы  председатель собрания  продолжил начатую уже полчаса назад речь.

Хотя, сейчас,  вся эта,  происходящая сцена больше напоминала,  какой-нибудь домашний банкет, на котором разошедшийся не в меру хозяин, у которого от возбуждения  в этот момент,  за привычно   расстёгнутой    третьей пуговичкой на светлой рубашке, даже взмокли тонкие волнистые  волоски,  сходу бесстыдно  прилипшие  к его впалой груди,  не смотря на то, что он по-свойски развалился на   стуле, словно  сидел у себя  дома на мягком  диване,  в надетых домашних тапочках,  выставив   вперёд,   свой небольшой округлый    живот, будто выстрелил в снимающую его в этот момент  камеру из ружья и не промахнулся.

И тут же его лысина   засветилась ещё ярче, от получаемого  удовольствия, украсив его квадратную голову  почти нимбом Святомученника,  как  и его  длинный тонкий рот растянулся в ещё  большей улыбке от произнесённой им самим    шутки,  по поводу пустовавшего стула, который напомнил  ему, интеллектуалу-диссиденту,  рассказ Джерома  Клапки Джерома, «Трое в  лодке, не считая собаки»,  количество  персонажей в котором, удивительным образом,  походило на  сегодняшнее  количество участников   этого  домашнего  стрима, но в  той истории, описанной английским   писателем,      шла речь    о том, как  при виде такого же пустующего  аксессуара,  все,  почему-то  начинали сразу  вспоминать своих  покойных родственников.

 Но сейчас, вообще-то, все ожидали прихода   хоть и  бывшего, но живого ещё  и здорового  члена общественной палаты,  по фамилии Иванов,   которого  уже просто  заждались, и который  привычно опаздывал на означенное мероприятие, в котором предполагалось поговорить  про прошедшие выборы и  заснять все обиды, выплеснутые в  не  в чём не повинный   объектив   домашней кинокамеры.

Тем временем, не успевший,  как всегда, в назначенный час,  явиться  на передачу гражданин  Иванов, тем самым   вызвал столь бурную реакцию у актёра –диссидента,  вспомнившего сейчас о живом и здравствующем   участнике этого водевиля , как о покойном, в чём,  собственно,  не было ничего удивительного, ибо он, этот кстати, тоже бывший, актёр,    вечно рассказывал,   какие-то туповатые,   не совсем остроумные  анекдоты, больше  в стиле солдата Швейка,  и почему-то всегда,  ни к месту,   и  то, что  такая странноватая  роль   случайно досталась       общественнику,  было,  для него лично, абсолютно    нормальным и даже    рядовым явлением.

В перерыве между своими речами, он    всё бегал  вокруг пустого   стола, на котором только сиротливо светился купленный на  деньги  телезрителей-благодетелей микрофон, и пытался  изображать  из себя радушного хозяина, который,  почему-то забыл  выставить  угощения, но всё равно,   он периодически приговаривал, ни к кому конкретно не обращаясь, будто был в этой киностудии  в жутком  одиночестве:

- И, кстати чаю остальным гостям… - опять обратился он  в никуда,  -  я сам  себе налил…   как-то эгоистично, -  бубнил он себе под нос,  -  но сам же о себе не позаботишься, никто не позаботится – всё  проговаривал прописные истины   радушный хозяин, помешивая в белом  пластмассовом стаканчике пакетик  с заваркой,  заранее опущенный туда  на верёвочке, как пустое, жестяное ведерко  в  деревянный  колодец.

- А кофе, кто-нибудь хочет..? -  вдруг вспомнил он… -  Я  кипятил её, -  возмущённо  шелестел ухмыляющимися губами  актёр.

  - Совсем не доверяете мне, -   неслось еле слышное  обиженное  за кадром,   в   то время, как там мелькали циферки сделанных пожертвований, уже пущенных просто  одной картинкой, как рекламная заставка,  мельтешащим  сплошняком.


 Неожиданно    на столе  задребезжал вибрацией старенький кнопочный  мобильный телефон диссидента, на что, председатель означенного собрания  радостно воскликнул:

- А вот и наш член общественной палаты. Что ж,  я пошёл открывать товарищу  Иванову…

И он сделал кокетливый   мах маленькой ухоженной кистью, в которой кроме вилки с ножом никогда ничего не держал, рабоче-крестьянские вилы и такие же лопаты,  это было не про него.

 - А  вы тут пока… уже без меня…  – не закончив начатое предложение,  он  чуть не выбежал со сцены за кулисы,  на прощание,  посветив всем, словно фонариком,   своей ярко  лоснящейся  в софитах  лысиной.

На фоне этого шоу, наш отечественный "камеди-клаб"  просто  отдыхает и потому, водевиль продолжился.


***

Акт  второй, сцена опять первая, на которую  выбежал новый герой этого спектакля, окрылённый собственной значимостью, пусть и бывший, но  откормленный на гос. харчах лебедь в надетой  голубой пачке.

-  Позвольте представить, это индюшка Иванов Владимир Петрович, - звонко  проголосил известный уже конферансье, обрадованный состоявшимся  всё же приходом общественника,  да так громогласно, что чуть не упала раньше времени занавес.

Тем не менее, спектакль продолжился, и  пока остальные  персонажи бурно и  хором  продолжили начатое диссидентом  обсуждение про состоявшиеся   выборы, в которых они только  поучаствовали,  индюшка Вова Петрович, вспомнив своё происхождение,  всё лениво почёсывовала пухлой  рукой с  большими круглыми  ногтями   то важно наморщенный  лоб, то кустистые, как у Бармалея,  брови, то приглаживала  на рано  нарисовавшейся лысине  не существующую растительность,  то свой  толстый откормленный зад  в надетых штанах тёмно –голубого, не небесного,  цвета, перемещала то влево, то вправо, потом опять влево, и так до бесконечности, то  поправит воротничок на голубой накрахмаленной пачке, то подержится  за  свой курносый   птичий  клюв, лиловатого отлива,  в общем, ни секунды покоя, ни себе, ни окружающим, будто в пищу ей подсыпали наркотических веществ, и сейчас все побочные явления от этих препаратов  выдавали её с головой.


***

Сцена  та же -  домашний амфитеатр,   но  акт третий…

На  самом деле  они выиграли, а не проиграли.

-  Они нас боятся!  – сказала  не прошедшая во власть оппозиция.

А в остальном всё,  как всегда… Один и тот же водевиль,  с одним и тем же содержанием-сценарием.

Нашли спойлеров…   Их же боятся. Регистрация спойлеров прошла.  Им запретили светить  свои лица  на плакатах. Чтобы не пугались.   Все их плакаты и стенды снимаются, удаляются.  Их зачем-то  унесли на ремонт. А на самом деле их  просто вынесли на мусорку.   Оппозиционеры всё  засняли, чтобы их ещё больше  боялись.

 И их боятся.

И потому, 68-я  Статья,   за 10 дней до выборов,  нарушение, потому что боятся же.

Информирование населения ноль.  Нарушают. Народ весело разъехался по дачам и садовым участкам, чтобы отдохнуть  и не пугаться.

Члены молодёжной палаты всё сорвали.  Не оставили камня,  на камне,  от тех лиц, которых боятся, но хоть не пугаются, потому что на дачах и  на шашлыках.

-  Гитлер югенд. – Не замедлила услужливо   прокомментировать   индюшка,  три раза при этом  щёлкнув красно-фиолетовым  клювом, потому что   «побочка» всё же была в действии и было всё, как всегда.

 - Зачистили плакаты, - добавил, согласно закивав головой,   один из оппозиционеров.

Обработка инвалидов и пенсионеров, надомные голосования…  Всех облапошили, всё, как всегда.

Украли не голоса, а выборы, всё, как всегда,  не выбрав тех, кто этого  так хотел, но зато у них появился повод поговорить о том,  как их страшно  обидели,    придя в гости на очередной  телевизионный стрим к  диссиденту-политику, забывшему, почему-то накрыть  стол, зато он смог,  пустив бегущей строкой суммы пожертвований, гордо  водрузить  на этот стол микрофон, в качестве  доказательства, что  полученные им  деньги были потрачены не зря, как и то время, что благодарные или благородные, уже не важно,  какие, ну и чёрт с ними,  зрители, смогли поднять  и так взлетевший рейтинг этих водевилий, один из которых был назван «Уроки  мос. выборов»,   а на самом деле явившийся банальным сбором пожертвований для  лучшей   жизни  поучаствовавших в нём     персонажей, привыкших  к халявной  жизни, хоть и,  или тем более,  не прошедших во власть, которые на самом деле, не проиграли, а выиграли.


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217092801115

Непревзойдённая знаменитость

Я всегда был таким белобрысым мальчиком,  не важно, что потом стал седым, но хоть не лысым, да и всегда мог позволить себе купить краску  и почти,  как Киса Воробьянинов,  если повезёт,  снова стать светлым блондином.

А потом я  стал таким долговязым,  и таким и остался до старости. Я мог позволить себе  сыграть в дядю Стёпу милиционера  уже в 14-летнем возрасте, но я предпочёл  дождаться своих 18-ти, и поступил в театральное училище, чтобы потом участвовать в более значимых спектаклях, но на поверку вышло так, что сыграл я совсем не ту роль, о которой всегда мечтал  ещё с детства, когда был белобрысым мальчуганом, я окунулся в такой анекдот, который мало напоминал даже смешную жизнь, потому что вынужден был стать почти тем дядей Стёпой, но чуть в другом направлении, которое для себя не выбирал, мне его помогли выбрать, сделав однажды такое предложение, от которого я просто не сумел отказаться. Но всё равно,  в   душе я всегда  оставался актёром, я даже научился чисто по-актёрски закатывать глаза,  в драматические минуты своей жизни, но это  настолько вошло у меня в привычку, что я  их закатывал даже тогда, когда этого вовсе и не требовалось.

Помню, давал я как-то интервью по поводу своей деятельности, той несостоявшейся карьеры актёра, но я же писателем стал, потому что обязан был сначала записывать, а потом описывать всё то, что вытворял дядя Стёпа, но  в моём лице. И корреспондент меня,  что-то спрашивает, что-то такое очень серьёзное, а я ну, просто не могу удержаться, даже конца вопроса дождаться  не могу и всё закатываю и закатываю свои глазёнки под небеса, так меня на первом курсе театрального института  научили, когда я репетировал роль бессовестного Фигаро, ну, того, что  из комедии Бомарше.

А потом, вдруг, как вспомню, о чём речь - то идёт на этом интервью,  как вскинусь,  почти по стойке смирно в кресле, то есть ноги свои до того я расставил на ширине плеч, а  тут от заданного вопроса совсем  невпопад моих мыслей, я их как сдвину,  и сел, как прилежный ученик,  и снова пытаюсь не закатывать свои глаза, а смотреть прямо в глаза корреспонденту, и  всё  равно, как-то у меня не получается это, потому что   вру-то я на каждом,  можно сказать,  его вопросе и своём ответе, так что, лучше мне, конечно,  про свою несостоявшуюся актёрскую деятельность рассказывать, ну, немного про писательскую, так что б не касаться того предложения,  от которого я отказаться не смог, да, даже если бы и захотел, так тогда припёрли к стенке со своим,  тем предложением, что просто вынужден был с благодарностью, а больше со смирением  принять.

Но, если честно, я совсем не жалею, и даже не стесняюсь, что поработал тогда дядей Стёпой, но не регулировщиком, а немного в других структурах, я же был высок  и статен, как и сейчас, ничуть не утратил свой былой запал.

Ну, а театр, карьера актёра, ну что ж, я ж всегда могу на память сфотографироваться  с кем угодно, что собственно и делаю всю свою анекдотическую жизнь.

Вот я в кресле, и в гримёрной,   в театре на Таганке,  нет, не  в своей гримёрке и не в своём кресле, а в кресле   Владимира Семёновича   Высоцкого, того давно уже нет в живых, ну хоть я теперь, хоть для фото, посижу на его месте, помечтаю о великом, представлю, что это я,  а не Высоцкий,  создал такие шедевры в  своей жизни. А фотограф запечатлит этот момент навсегда.

Потому что,  потом я пойду и сфотографируюсь уже с Золотухиным, он тоже из того же театра и  на Таганке,  что и покойный Володя, а так как он ещё не умер, а жив, то я встану  на передний фланг, чтобы повиднее было, а Валера, ну, что Валера, его  все и так знают,  фотографируют же  меня… Это же я делаю фотогалерею самого себя  и для себя.

Вон,  как  меня много – то…  Вот,  я с Братьями Вайнерами, вернее с одним из них, с Аркадием, тут мы на фоне какого- то столика в кафе стоим,  а, вот тут я уже с хоккеистом Александром  Якушевым, но как-то он повыше меня-то будет,   потому и  пришлось мне  обняться с ним, чтобы на одном уровне в фотообъективе смотрелись, а не он впереди, а я где-то сзади, несмотря  на рост дяди Стёпы,  вот и стоим мы так,  обнявшись, как закадычные друзья, а фотограф опять запечатлевает  этот момент нашей одномоментальной дружбы.

Ой, а это-то я с кем, уже и не помню, столько воды утекло, а главное, со сколькими людьми нафотографировался-то я…  Наверное, не такая знаменитость, я же только с известными людьми обнимаюсь на  фото и на долгую память и  для себя самого, потому и не помню.

А-ааа,  вот и надписулечка тут имеется… Это же надо, всего-то  2002 –й год,  а я уже и  не помню… Какие люди в Голливуде, это оказывается  киноактёр  Илья Басков…. Ну, мы тут так солидно оба выглядим, он, даже не закатывая по-актёрски глаза ввысь, просто в  упор смотрит в фотокамеру   и большими  губами почти упирается в тот же объектив, ну,  а я…  я   тоже не отстаю, и очками, надетыми для солидности,  тоже пытаюсь  достать до фотоаппарата, который держит в своих руках снимающий.
 И,  глядя сейчас на себя на этом фото, пусть и сделанном  в 2002 году, понимаю, как же я был тогда счастлив, в том   Голливуде  и  в те минуты этой фотосессии, потому что на моём лице не просто сияет улыбка, я в ней просто  расплылся, утонул и  потонул и вынырнул, потому что вот я опять на фото, но  уже на другом и с другим героем не моей жизни…

Но я-то   пошёл дальше и уже сменил антураж,  потому что  больше не фотографируясь в гримёрке Высоцкого, тем более что  он уже давно мёртв, а я  вот   жив, и потому рядом со мной теперь, все дяди стёпы мира, с разным количеством звёзд на  сияющих погонах, целая плеяда, ну просто  замечательных людей…

И  их так много, этих знаменитостей, правда,   зачастую, известных только мне одному, и всё равно, их много, а  я-таки  один, один, как перст, как тот белобрысый мальчуган, которого никто не знал тогда, зато теперь, теперь  за счёт  всех этих фотографий меня  будут знать многие,  и потому я решил создать уже  фотогалерею, посвящённую самому себе, как я жил да был,  то здесь, то там, то с тем, то с этим, как сфотографировался в чёрной  куртке-косухе и такой же косоворотке, что б никто не догадался,  какой же  я   Джеймс Бонд, в соответствии с тем, принятым предложением,   на Бруклинском мосту, потом в полюбившемся мне больше жизни Нью-Йорке, я там тоже был, стоящий вплотную   у мусорного бака, наполненного отходами,  которые ещё не успели растащить местные американские  бомжи, зато я успел запечатлеть себя и свой образ несравненный в этом месте, я уже тогда знал, что буду создавать галерею имени  самого себя...

И потому, эх раз, ещё раз, и я сфоткался уже перед отъездом на родину, опять в той самой косоворотке в чёрных  тонах, но надев уже поверху голубую  джинсовую куртку, за столиком в кафе, чтобы никто не подумал, что осваивал я,  находясь в Америке,  исключительно бедняцкие районы Нью-Йорка, где у заборов, за которыми  расположились новостройки, один  в один, что  наши родные спальные районы,  а перед ними вся нищета любимого  мною  Нового  Света, разный народец  с котомками, с сопливыми, голодными  детишками, которых я не смог тогда даже  накормить, зато я сумел опять  сфотографироваться, отойдя от них на значительное расстояние, и то, зажав нос, перед тем, как  прозвучал щелчок затвора фотокамеры. И... Я  оставил позади себя Гарлем в знаменитом  Манхэттене.

 А тут я,  проходя мимо, присел за  пустой  столик какого-то кафе, всего на минутку,  а на самом деле бухнулся от   усталости в плетёное кресло, чуть не принакрывшись тенточным зонтиком из- за   жары,  с трудом водрузил свои длинные ноги одну на другую, чтобы было понятно, насколько я  крут и Джеймс  Бонд  даже в ту минутку, и о, счастье, меня  снова сфоткали. И    я  даже  успел  нацепить на себя  очки, чтобы выглядеть, как всегда солидно,  и упереться ими,  как тогда, прямо  в камеру.

Но там я один. А здесь...  Здесь нас много,   много-много разных  Андрюш, коими  являюсь я, дядя Стёпа, бывший милиционер, но не регулировщик… А остальные, ну, там разные высоцкие, вайнеры и прочие,  это так, моя массовка, главное, что я всё же сумел создать фотогалерею, о которой мечтал ещё с детства, научившись правильно закатывать глаза, но мне всё попортило то предложение, от которого   я не смог  тогда отказаться, зато сейчас я  не смог отказать самому себе в удовольствии, лицезреть себя самого на множественных фото, среди разных знаменитостей, просто составивших  мне кампанию на фотосессии, для того чтобы все узнали насколько  я знаменит.

Осталось только разослать пригласительные билеты всем – всем, всем  тем, кто ещё не знаком со мной, Андрюлей, и я даже снова смогу закатить в очередной  раз глаза от удовольствия, не потому что все пришли и увидели,  и узнали Братьев Вайнеров, Александра Якушева и прочих, а потому что больше всего я люблю самого себя, для этого я и  нацепил под завязку  на голову шапочку с цветком нарциссом на ней и ещё раз сфотографировался, сделав культовое,  памятное  фото с самим собой -

 " Я и цветок нарцисс на моей поседевшей голове, которую я в любой момент могу вернуть в первозданный вид,  купив себе краску. Только бы не стать Кисой Воробьяниновым, с зелёным вместо белобрысого  цветом волос, а то,  как меня  кто-то узнает-то?  Меня -  самую великую непревзойдённую   знаменитость в  этом мире…"


© Copyright: Марина Леванте, 2017
Свидетельство о публикации №217080201721